-- Саша, -- обратилась я к сестре, -- попроси твоего мужа помолчать; иначе я сейчас уйду.
И глядя в сторону maman и Пьера, я сказала:
-- То, что говорит брат, я понимаю и даже совершенно согласна с ним. Я не имею еще самостоятельного положения и живу в семействе, где должна была до сих пор подчиняться, сколько могла, взглядам и правилам тех, от кого я находилась в материальной зависимости. Maman, надеюсь, позволит мне окончательно обдумать свое поведение. Чрез несколько дней я выберу одно из двух: подчинюсь тому, что я теперь считаю насилием, или...
-- Или что? -- вскричала maman.
-- Заявляю в последний раз, что не могу существовать без свободы, так, как я ее понимаю. Больше, кажется, нам говорить не об чем...
-- А письмо? -- вопросила maman.
-- Я никуда не убегу, -- ответила я. -- Когда я скажу свое последнее слово, если тебе угодно, я дам тебе прочесть и это письмо. Прибавлю для твоего успокоения: я не отвечала на него.
С этими словами я вышла из гостиной.
XXXII
Мой "семейный совет" совсем забыл, что чрез четыре дня день моего рождения. Теперь мне остается обставить отделение моего федеративного штата всеми законными формальностями. Мне так хотелось бы ответить Булатову, не в письме, а на словах, но лирическую часть нашей эпопеи отложим еще недельки на две. Мне нужен совет Булатова, как дельца. Независимость моя может быть поддержана только материальным положением. Мы давно разделены с братом. У меня есть свое состояние. У maman свое. Она давала мне то, что хотела, но не проживала моих доходов. Если я теперь отделюсь, это не расстроит ее. Она не проживает и собственных доходов.