-- Где же разница между нами и прокурором? -- говорю я ему. -- Ваше звание тем и высоко, что оно держится за принцип всепрощения; а вы, убеляя одного, втаптываете в грязь другого, не хуже какого-нибудь французского substitut!
Сравнение с "substitut" уязвило его. Он даже прекратил разговор. В нем действительно очень еще много юношеской мелочности; но я этим не смущаюсь. Он и тут сознал, что был неправ.
Об "чувствиях" мы совсем не говорим.
XXXVIII
Решен день отъезда Пьера. Maman едет с ним. Я сделала уступку ее тревожному тщеславию. Не скрываю однакожь того, что эта уступка лучше моего первоначального плана. Я провожу maman и Пьера до Петербурга и останусь там до весны. Родительница моя будет успокоена: в московском "монде" не будут скандализованы моим житьем "на своей воле". А в Петербурге у нас нет почти знакомых, да я и не стану никуда ездить. К весне переберусь в деревню, приму там бразды правления над всеми угодьями и четвероногими. Ранней осенью вернусь в Москву; к тому времени все перемелется. Да и какое мне дело до грозных "les-on-dit"!..
Анна Павловна огорчилась, узнавши об этом плане. Мне ее страшно жалко, но так будет лучше. Она так добра и умна, что через десять минут сама стала укреплять меня в моем намерения.
-- Приеду к вам погостить, ангел мой.
И порешили мы, что последнюю неделю поста и Святую она проведет в Петербурге, а оттуда я ее провожу до Москвы.
Булатов вскипел и обозвал мое поведение "малодушием" и "тайным аристократизмом".
-- А чемодан-то свой помните? -- спросила я.