Карета повезла нас со скрипом. Я сидела, прижавшись к углу и глядя неподвижно на белеющее в темноте пятно. Пятно это было лицо Пьера. Во мне копошилось что-то совершенно новое -- недовольство собою, почти отвращение от всех этих пустых и злых затей бомонда. Я еще не останавливалась вполне сознательно на том, что может выйти из сцены за ужином. В сердце моем не было еще страха. Я думала о Булатове, но иначе... Меня оскорбляло его поведение -- непоследовательное, вздорное, дерзкое, даже глупое! Перебирая в голове все фразы, сказанные им, его улыбки, движения и в особенности тон, я не могла оправдать его не только с светской точки зрения, но и с моей. Мне так жутко еще никогда не бывало.
-- Ты совсем не танцевал, Пьер? -- прервала maman наше молчание.
Ответа не было.
-- Он спит, -- шепотом сказала мне maman.
Я нагнулась к нему: закутавшись и уйдя совсем в свой воротник, Пьер почивал сном праведного.
-- Спит, -- подтвердила я.
-- Убил ведь наших-то фрачников. Такой манеры им и во сне не снилось. Княгиня Марья Борисовна так и разливалась в похвалах... Только -- для него все это не существует. Beaucoup de morgue, -- закончила со вздохом родительница.
Я была поражена сном Пьера и подумала:
"Так ли же спокоен и Булатов?"
-- Этот балбес с тобой не танцевал?