IV
Минуты через две голос стал крепчать; произношение было уже разборчивее.
-- Ты выше! -- бредил больной. -- Ты выше... да! Ах, Коля! -- громко вздохнул он. -- Нет, не говори: императив...
-- Что такое? -- спросила девочка.
Она не поняла слова: "императив".
Старшая остановила ее движением головы.
-- Никто, никто в мире не способен... Один -- ты! Простил, и все отдал, все!..
Они слушали, и каждое слово, подхваченное на лету, открывало им смысл: для одной -- совсем ясный, для другой -- смутно понимаемый; но и она знала если не о чем, то о ком бредит отец.
Вдруг он запел. Это их испугало. Что-то заунывное, как будто со словами. Голос вытягивался в длинную и жалобную ноту. И точно он хотел схватить напев и никак не мог сделать это сразу.
Во мгле комнаты это пение звучало и страшно, и жалко. Никогда они не слыхали, чтобы отец что-нибудь напевал, хоть и был такого живого характера. Это пение несло им с собою предчувствие близкого конца...