Выговаривал он хорошо, без той прерывистой передышки, как во сне. Она села у лампы.
-- Ты готова? -- спросил он.
-- Готова.
"Умру я или останусь в живых, -- диктовал он ей, и голос его вздрагивал от силы чувства, -- тебе шлю я свой привет, вечный, -- тот, что должен пережить меня и витать над тобою всегда, согревать тебя, бесценный друг и брат мой..."
Ему недоставало воздуха. Он закашлялся.
-- Папа! -- звуком тихой мольбы выговорила девушка и подняла голову от бумаги.
-- Пиши!
Новый прилив возбуждения овладел им.
"Твой образ, твоя ангельская доброта мирят меня со всем, что я видел среди людей и в себе в первом: мелкого, возмутительного, грязного и хищного. Мне сладко мое преклонение перед твоей святою личностью. Откликнись, хоть еще раз, на мой призыв, одним словечком откликнись! Я жду твоей масличной ветви в моем предсмертном ковчеге..."
Рука девушки летала по странице. Он диктовал по-русски; она передавала по-французски: потребность его души сказалась в этом предпочтении родного языка.