Я не знаю, какъ у меня достало духу назвать ее "Мари". Эти слова вырвались у меня безъ всякой задней мысли; только когда я ихъ произнесъ, я былъ сильно взволнованъ. Мое волненіе должно было передаться и ей, потому что она тотчасъ же придвинулась ко мнѣ, готовая, какъ будто, выслушать съ довѣріемъ все, что я скажу ей, готовая и перемѣнить со мною свой сдержанный тонъ, и начать говорить, какъ съ другомъ.
Да, съ другомъ!... И въ ту же минуту она не могла не понять женскимъ чутьемъ, что ее вызывалъ на откровенность совсѣмъ уже не врагъ.
Но какое особое дѣйствіе производитъ на меня эта худощавая блондинка, совсѣмъ не красавица, съ ея тоненькимъ голоскомъ и воспаленными глазами! Отчего же не другая какая? И мало ли я встрѣчалъ роскошныхъ женщинъ, и умнѣе, и привлекательнѣе во всемъ, а вотъ подите же...
Мари слишкомъ трудно было говорить.
Пришлось задавать ей вопросы. Какого же болѣе удобнаго случая начать обратно всаживать въ эту чопорную и благородныхъ чувствъ дамочку всѣ тѣ "гвозди", которые я получалъ отъ нея?
-- Стало быть,-- спросилъ я не только безъ ироніи, но въ порядочномъ волненіи,-- вамъ разводъ уже не полезенъ, по крайней мѣрѣ, для брака съ нимъ?...
Я не назвалъ его по имени; но эти слова "съ нимъ" ее не задѣли; да врядъ ли и могли задѣть тѣмъ тономъ, какимъ были сказаны.
-- Онъ не свободенъ.
-- Вѣдь, онъ и прежде былъ не свободенъ. Но, вѣроятно, тогда онъ допускалъ разводъ, а теперь не допускаетъ?
-- Да,-- чуть слышно больше вздохнула, чѣмъ выговорила Мари.