Я не далъ ей времени отвести разговоръ въ сторону.
-- Уже одно то будетъ для васъ пріятно, -- сказалъ я, -- избавиться отъ моихъ посѣщеній!...
-- Я не знаю,-- перебила меня Мари опять по-французски,-- почему вы считаете нужнымъ лично обращаться ко мнѣ, Модестъ Ивановичъ. Я помню свои обязательства... Вы могли бы писать мнѣ. Одного слова было бы достаточно, и вы получали бы...
"Почему я тебя лично посѣщалъ?-- спросилъ я себя вмѣстѣ съ нею.-- Почемъ я знаю!... Влекло, должно быть, или хотѣлось выпивать самому чашу своего "безчестія", говоря высокимъ слогомъ".
-- Это дѣло уже старое... Теперь, какъ вы видите, я пришелъ съ совершенно категорическимъ предложеніемъ, для васъ пріятнымъ.
Какъ только я это выговорилъ, сердце у меня сжалось. Что я дѣлаю? Самъ лишаюсь Мари? Ухожу навсегда отъ нея? Зачѣмъ это? Неужели для куша? Или потому только, что полчаса назадъ мнѣ стало ее такъ невыносимо жаль?
Но не это чувство овладѣло мной окончательно: превозмогло желаніе узнать поскорѣй, узнать сейчасъ же, что такое съ ней сталось, отчего она такъ измѣнилась, почему не обрадовалась моему предложенію?
-- Вотъ видите, Модестъ Ивановичъ,-- выговорила Мари.-- Я не могу въ эту минуту обсуждать съ вами этотъ вопросъ. Во-первыхъ...
Дальше она не пошла. Или я самъ былъ слишкомъ нервенъ, или мнѣ дѣйствительно послышалось, что ея голосъ дрогнулъ. Да и въ лицѣ я тотчасъ замѣтилъ новое выраженіе.
-- Будьте со мной откровенны, Мари!