Я оставался одинъ минуты три-четыре. Все это такъ на меня подѣйствовало, что я былъ точно прикованъ къ дивану.
Въ сущности, изъ чего же я такъ разчувствовался?... Вѣдь, я услыхалъ вещи самыя пріятныя... Тотъ, герой, повелитель и образецъ всѣхъ рыцарскихъ качествъ, уже собирается бросать ее... Это -- навѣрное. Она не хочетъ разводиться? Еще лучше... Вѣдь, мой порывъ былъ глупъ... Зачѣмъ мнѣ съ ней разводиться? Не лучше ли держать ее постоянно въ своихъ рукахъ? Да и мелькнуло у меня, въ то же время, такое подозрѣніе:
"Полно, есть ли у ней даже и такія средства, которыя нужны для развода, съ приличнымъ отступнымъ мужу?"
Этакій разводъ обойдется тысячъ въ двадцать! Не прошелся ли возлюбленный и насчетъ состоянія моей жены?... Это болѣе чѣмъ вѣроятно и я узнаю отъ нея же правду -- не сегодня, такъ въ скоромъ времени. Все это я сообразилъ теперь, когда сижу у себя въ номерѣ; а тогда я былъ до гадости нервенъ, въ вискахъ стояло дрожаніе маленькихъ жилокъ, ладони рукъ горѣли, кажется, и дышалъ я неровно.
Показалась на порогѣ гостиной Мари. Она смыла слезы и освѣжила лицо.
-- Извините,-- заговорила она не совсѣмъ прежнимъ тономъ, тѣмъ, который бывалъ у ней въ тѣ же посѣщенія, но сдержаннѣе, боязливѣе.-- Я ничего не успѣла приготовить... вы, вѣдь, пришли ко мнѣ раньше...
Я не далъ ей досказать.
-- Вы слишкомъ разстроены... Теперь,-- и я сдѣлалъ удареніе на это слово,-- я не могу дѣйствовать съ вами какъ прежде.
Эта фраза опять выскочила у меня.
Господинъ Леонидовъ рѣшительно сталъ бы презирать меня за такую слабость и безтактность.