И я не поддался. Вызова я не послалъ. Я только притворился покладливымъ мужемъ, сталъ у нея же просить прощенія не требовалъ обязательной любви, обратилъ все въ шутку, обезоружилъ ея любовника своимъ великодушіемъ. Но это было одна притворство. Какъ бы мы ни поступили съ нею, тетка и я, она начала отплачивать мнѣ слишкомъ дерзко и злобно.
Такъ прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Вотъ передо мною и петербургскій сѣренькій денекъ, когда въ руки мои попались письма виконта. Изъ нихъ я узналъ, что Мари подстрекала его ни больше, ни меньше, какъ отравить меня. Французъ не соглашался. Убить на дуэли -- да. Онъ готовъ оскорбить меня, нарочно пріѣхать за этимъ въ Россію, но роль злодѣя не можетъ взять на себя. Я притворился, что ничего не знаю. Французъ являлся и въ Россію. Когда брезгливое презрѣніе моей жены слишкомъ уже стало явно и она не церемонилась уѣзжать съ нимъ въ Москву, на воды, въ Крымъ,-- я показалъ когти, далъ знать и ей, и ея любовнику, что у меня въ рукахъ есть документы,-- отъ которыхъ имъ не поздоровится.
Французъ тотчасъ же разсудилъ вернуться домой. Мари притихла. Такъ прошло еще цѣлыхъ два года.
Тогда я уже пересталъ церемониться. Жена должна была содержать меня попрежнему; но эта жизнь на ея счетъ сдѣлалась явною сдѣлкой, вымогательствомъ, молчаливою угрозой. Работать я и прежде не хотѣлъ, а тутъ и подавно.
Въ проживаніи "aux crochets de ma femme légitime" {На хлѣбахъ у законной жены.} было, въ моихъ глазахъ, уже что-то искупленное ея ненавистью ко мнѣ, такъ какъ она цинически взяла себѣ любовника съ цѣлью сдѣлать изъ него моего убійцу или отравителя.
Теперь все это кажется бульварною драмой "un bon mélo",-- какъ бы сказалъ мой сосѣдъ Леонидовъ; но тогда на меня глядѣла настоящая жизнь, я видѣлъ "Schwarz auf Weiss" -- какъ моя изящная, на видъ тихенькая, со сладкимъ голоскомъ жена цѣлые мѣсяцы обдумывала планъ отправленія меня въ елисейскія поля. Это ужасно быстро уничтожаетъ всякіе предразсудки насчетъ честной работы и достоинства мужчины, который не долженъ никогда опускаться до положенія особы, живущей на содержаніи. И вопроса о разводѣ жена тогда сама не поднимала ни разу, во весь этотъ двухлѣтній періодъ. Почему? Вѣроятно, потому, что она надѣялась на успѣхъ какой-нибудь адской комбинаціи. Это слово -- "адской" совсѣмъ не преувеличено, не театрально. Какъ же иначе назвать такое постоянное обдумываніе смерти человѣка? Но я не возмущался, я принималъ это, какъ должное. Сколько разъ думалъ я:
"Ah gredine!... ты боишься меня, знаешь, что ты у меня въ рукахъ! У тебя нѣтъ смѣлости уйти и жить отдѣльно, на свои средства; ты терпишь и готовишься къ новому подстрекательству новаго любовника! Что же мнѣ-то имѣть наивные укоры совѣсти за прошлое или за настоящее?..."
И я проживалъ ея деньги, ѣлъ хорошо, игралъ въ клубѣ, ѣздилъ на ея лошадяхъ. Только все труднѣе дѣлалось доставать отъ нея наличными деньгами. Довѣренности она мнѣ не давала. Но я подписывалъ векселя и добивался ея поручительства: это выходило на то же. Я продолжалъ и числиться на службѣ, все тамъ же, куда я себя причислилъ по выходѣ изъ университета. Мое положеніе похоже было на положеніе сотенъ молодыхъ вивёровъ, прикрывающихъ свое шалопайство тѣмъ, что состоятъ "при...".
Да, въ эти два года потерялъ я всякій вкусъ къ какому-нибудь подобію работы. И во мнѣ развилась особая философія. Меня постоянно тѣснило сознаніе того, что я беру законную взятку съ моей "преступной" жены, виновной не въ томъ только, что она мнѣ измѣнила такъ нахально и дерзко, а и въ такомъ тайномъ злодѣяніи, какъ посягательство на мою жизнь. Что такое были для меня тогда мои прегрѣшенія передъ Мари?... Я воспользовался ея молодостью, ея темпераментомъ? La belle affaire!... А она была женщина, "ангелъ во плоти", и такъ гнусно мстила мнѣ за escapade, которая только помогла ей поскорѣе выйти замужъ... И не все ли равно, за кого она вышла бы? Вѣдь, я не былъ противенъ, я ей нравился. Между мной и другими молодыми людьми ея общества не могла она видѣть большой разницы. Изъ этихъ военныхъ и штатскихъ на двадцать человѣкъ пятнадцать жили бы на ея приданое, какъ и я. Ей было даже лучше со мной. Еслибъ она смотрѣла на меня, какъ на "parfait gentleman" -- о! тогда она потеряла бы свое состояніе въ три-четыре года. Тогда супругъ прибралъ бы все къ рукамъ, не сталъ бы вытягивать у ней по мелочамъ.
Такъ разсуждалъ я тогда, да и двѣ недѣли тому назадъ почти такъ же. Закоренѣлость чувствовалъ я, и мнѣ было очень легко съ нею. Я продолжалъ считать себя выше ея и по части нравственности...