Я вздрагивалъ, стоя на площадкѣ въ своемъ осеннемъ пальто,-- не отъ холода, а отъ нервной дрожи. Двѣ-три минуты показались мнѣ почти мучительно-долгими. Право, я самъ себѣ былъ смѣшонъ: влюбленный юноша примчался, какъ сумасшедшій, и, съ замираніемъ сердца, ждетъ: пустятъ ли его къ ней, или нѣтъ?
Меня пустили. Горничная сказала въ полголоса:
-- Марья Арсеньевна собираются ѣхать черезъ полчаса.
"Куда же: на балъ или въ маскарадъ?" -- подумалъ я.
Никакого вопроса я горничной не сдѣлалъ, вошелъ въ прихожую тихо, тихо и не допустилъ ее снимать съ себя пальто. Мнѣ, когда я это записываю, кажется странною такая приниженность. Вѣдь, я пришелъ съ цѣнными фактами противъ человѣка, окончательно отнявшаго у меня жену. Однако, я эту приниженность или особенную кроткую скромность испытывалъ несомнѣнно.
Горничная пошла къ Мари. Дожидался я всего какихъ-нибудь двѣ-три минуты. Мари вышла быстро. Она была въ черномъ и съ кружевнымъ платкомъ, приколотымъ на макушкѣ: ясный признакъ того, что собралась въ маскарадъ. Я сообразилъ даже куда: среда -- въ купеческій клубъ.
Жалко мнѣ ее стало чрезвычайно. Злобность моя безвозвратно исчезла. Я такъ легко почувствовалъ себя въ ея присутствіи, что сейчасъ же спросилъ ее просто, по-товарищески:
-- Въ маскарадъ?
Она отвѣтила мнѣ жестомъ головы и тотчасъ же сѣла противъ меня. Лицо свое она только что передъ этимъ покрыла пудрой. Сквозь пудру пробивала краснота. Глаза блестѣли, но такъ, какъ они блестятъ отъ прилива крови къ лицу. Что-нибудь взволновало ее незадолго да моего прихода.
-- Я неожиданно собралась...-- вдругъ выговорила Мари.