Было уже въ началѣ одиннадцатаго, когда я спрашивалъ у швейцара:
-- Марья Арсеньевна у себя?
Онъ меня зналъ и относился ко мнѣ довольно мягко, отъ хорошихъ наводокъ.
На этотъ разъ швейцаръ оглядѣлъ меня и остановилъ словами:
-- Онѣ не совсѣмъ здоровы.
Я ему сунулъ рублевую бумажку. Онъ пропустилъ меня вверхъ по лѣстницѣ. Въ переднюю горничная не хотѣла было меня пускать, не снимала цѣпи съ замка. Подкупить ее бумажкой я не счелъ удобнымъ; но, должно быть, у меня въ голосѣ и въ глазахъ было что-нибудь униженно-просительное и смиренное, когда я ей сказалъ:
-- Пожалуйста, я на пять минутъ; дѣло экстренное...
Она бы въ прежнее время и послѣ такой просьбы не впустила меня, да еще вечеромъ. Тогда она иначе бы не объяснила мой приходъ, какъ желаніемъ произвести скандалъ, а то такъ и стрѣлять въ ея барыню.
Тутъ она смилостивилась, только попросила подождать "минуточку" на площадкѣ.
Но дверь оставила, все-таки, на цѣпи.