Никогда еще, въ первую молодость, не дожидался я никого въ маскарадѣ, да еще подъ душною маской, въ черномъ капюшонѣ на головѣ, какъ я ждалъ того момента, когда на верхней площадкѣ лѣстницы покажется самодовольное, гладкое, лоснящееся лицо Карчинскаго, съ пушистыми бакенбардами, съ широчайшимъ вырѣзомъ жилета и брилліантовою пуговицей посрединѣ пластрона туго накрахмаленной рубашки. Ни одной женщины не ждалъ я такъ, никогда!
По тѣлу моему пробѣжали струйки пріятнаго озноба. Не скверная, хищническая злоба наполняла меня въ тѣ минуты,-- нѣтъ, мнѣ не хотѣлось броситься на него, ударить или наговорить дерзостей. Не щекоталъ меня и тотъ фактъ, что вотъ я дождался же такой минуты, когда сама Марья Арсеньевна, заодно со мною, въ презрѣніи къ этому Альфонсу. Не то, или, по крайней мѣрѣ, не одно это. Меня подмывало всего больше то, что я сообщникъ Мари, или, лучше, другъ ея, по своей охотѣ вызвался оберегать ее въ этомъ маскарадѣ, что мои отношенія къ ней измѣнились и такъ быстро.
Тогда я ни одного мгновенія не подумалъ о томъ, какъ можно было бы все это поведеніе перевернуть, на иной взглядъ. Вѣдь, такой мерзавецъ, какъ соблазнитель моей жены, могъ бы сказать: "Да онъ теперь поступилъ въ шпіоны къ собственной женѣ. Вѣдь, она и безъ того содержала его. Прежде онъ ей грозилъ, не давалъ постояннаго вида, потомъ вымогалъ у нея выгодный для себя разводъ; а теперь, когда ея любовникъ обобралъ ее, хочетъ поживиться какъ-нибудь и на его счетъ...".
Развѣ такъ не выходило, глядя со стороны? Я самъ сталъ бы точно такъ объяснять поведеніе каждаго "джентльмена", въ моемъ вкусѣ, еслибъ зналъ въ подробностяхъ его положеніе.
Но мнѣ ничего подобнаго не приходило въ голову, когда я сидѣлъ въ домино и маскѣ на угловомъ сидѣньѣ раззолоченнаго дивана, противъ лѣстницы. Никакой горькій вопросъ, оскорбительный для самого себя, не нарушалъ моего... блаженства.
Это слово почти что не преувеличено. Если и не блаженства, то сладкой тревоги, не испытанной мною пріятной возбужденности, неизвѣданнаго чувства чего-то, похожаго на полную жертву собою, остаткомъ своего достоинства, чести, послѣднимъ кускомъ хлѣба...
Позади меня шуршали шаги и длинные подолы масокъ, и среди ихъ я чувствовалъ присутствіе Мари. Она не могла же не подумать хоть изрѣдка обо мнѣ. Въ ней пропало прежнее недовѣріе. За что же ей презирать меня еще болѣе? Я, вѣдь, ничего отъ нея не требую. Да еслибъ она и заподозрила меня, пускай даже самымъ позорнымъ подозрѣніемъ, это было бы для меня еще слаще.
Точно что-то дернуло меня,-- я завидѣлъ у поворота на верхнюю площадку плотную мужскую фигуру.
Онъ спускался, покачиваясь на бедрахъ, и натягивалъ перчатку. Лицо стало еще салистѣе, довольнѣе и нахальнѣе... чуть замѣтная сѣдина на вискахъ... Бакенбарды, навѣрное, выкрашены. Карчинскій остановился и прищурилъ глаза,-- красные, масляные, глаза настоящаго Альфонса.
Развѣ я былъ когда-нибудь имъ? Ну, сдѣлалъ гадость,-- ну, жилъ на чужой счетъ, превратился въ тунеядца, во что хотите,-- но никогда не способенъ я былъ на такое закоренѣлое хищничество.