Мнѣ нисколько не страшны слова: подлогъ, шантажъ, поступить на содержаніе, вымогать и разныя другія... Не могу я и обижаться, если меня сочтутъ способнымъ на все это. Да и прежде, когда я жилъ вполнѣ порядочнымъ человѣкомъ, и тогда я не пугался ничего такого. Помню, кто-то пустилъ слухъ, что я именно пользовался отъ одной старухи. Это была неправда, но я не возмущался и даже не старался показывать видъ, что обиженъ. То же было бы, если бы стали говорить, что я ворую платки изъ кармановъ.
А ужь съ тѣхъ поръ, какъ я квартирантъ дѣвицы Фелицатовой, такъ и говорить нечего...
Каждый разъ, какъ Леонидовъ или Гурьинъ начинали выгораживать свое достоинство фразой: "Вы, какъ джентльменъ, поймете меня",-- мнѣ хотѣлось перебить:
-- Да кто же вамъ сказалъ, что я джентльменъ? Я такой же проходимецъ, какъ и вы.
Если я этого не говорилъ, мнѣ какъ будто жаль дѣлалось разрушать самообманъ этихъ господъ. Они, стало быть, въ наивномъ убѣжденіи, что я ихъ считаю вполнѣ безупречными.
Но кто въ накладѣ: они или я? Врядъ ли они. Это ихъ мундиръ и имъ въ немъ удобно. Мнѣ тоже удобно въ моемъ внутреннемъ неглиже; однако, до сихъ поръ я еще не показывалъ его первому попавшемуся.
Можетъ быть, мнѣ надо напасть на человѣка, способнаго сразу понять меня. Вѣроятно, это меня и удерживало: и съ моими сосѣдями по комнатамъ, да и съ другими...
И, прежде всего, съ Мари,-- съ Мари, которая не только считаетъ меня "un misérable", но имѣетъ въ собственныхъ глазахъ всѣ права глядѣть на меня, какъ на шантажиста.
Завтра первый вопросъ, который она мнѣ сдѣлаетъ своимъ слабенькимъ, надтреснутымъ голоскомъ:
-- Вамъ угодно опять воспользоваться вашими правами?