И Леонидовъ, и Гурьинъ -- по своей ли, по чужой ли винѣ -- доведены до того, что они ни передъ какою такъ называемою "гадостью" не остановятся. Я въ этомъ увѣренъ. Чѣмъ оба живутъ -- и для меня тайна, но не иначе, какъ темными дѣлами. Самое чистое занятіе (я сильно ихъ въ томъ подозрѣваю), это лжесвидѣтельство по бракоразводнымъ дѣламъ. Леонидовъ что-то слишкомъ хорошо знакомъ съ этою частью и, развѣдавъ, что я съ женой не живу, даже косвенно предлагалъ мнѣ свои услуги. Что-то такое говорилъ про "un avocat sûr et qui ferait volontier crédit!"{Вѣрный человѣкъ, и можетъ оказать кредитъ.}. Гурьинъ если не въ настоящей шайкѣ поддѣлывателей чужихъ подписей, то состоитъ чѣмъ-нибудь вродѣ счетчика въ игорномъ домѣ низшаго сорта. И онъ предлагалъ мнѣ попытать счастья. Словомъ, оба -- темные, совсѣмъ свихнувшіеся люди. У меня и тотъ, и другой по мелочамъ выклянчили до трехъ рублей каждый, и съ тѣхъ поръ избѣгаютъ встрѣчъ въ корридорѣ; ко мнѣ въ номеръ и совсѣмъ не заходятъ.
Но начните вы разговоръ съ каждымъ изъ нихъ о чести, о добромъ имени, объ убѣжденіяхъ...
Ни тотъ, ни другей не захочетъ говорить на чистоту, какъ умные люди, у которыхъ, въ силу ихъ житейскаго опыта, нѣтъ, да и не можетъ быть, никакихъ иллюзій. Вѣдь, не могутъ же они не видѣть, что такой ихъ сожитель по корридору дѣвицы Фелицатовой, какъ я, прекрасно ихъ понимаетъ.
Такъ нѣтъ! Они все сваливаютъ на людей, на судьбу, на неблагодарность, а, главное, на то, что ихъ не хотѣли оцѣнить, что они пострадали изъ-за благородства своихъ "правилъ" и "взглядовъ". Просто насилу себя сдерживаешь, чтобы не прыснуть имъ въ лицо и не крикнуть:
-- Mais finissez donc, farceur! {Да полноте, шутникъ!}.
И такими они останутся до самой смерти и на скамьѣ подсудимыхъ будутъ держать себя точно такъ же, и въ ссылкѣ, и даже въ каторжномъ острогѣ. Каждый изъ нихъ по природѣ гораздо умнѣе такого поведенія. Но оно у нихъ въ крови, наслѣдственное. Только зачѣмъ имъ такая маска?... Неужели это ихъ утѣшаетъ или поддерживаетъ?
"Voilà le hic!" {Въ томъ-то и запинка!}-- любилъ я восклицать въ тѣ дни, когда у меня было абонированное кресло въ оперѣ.
А теперь я скажу, какъ прилично такому "филозофу", какъ я: трудно вспрыгнуть выше собственныхъ плечъ. Трудно, однако, возможно.
И первый примѣръ -- я самъ.
Мы съ Леонидовымъ и Гурьинымъ "du même bord" {Одного сорта.}, какъ одинъ изъ нихъ выразился, когда выпросилъ первую желтенькую бумажку. Это правда. И тотъ, и другой родились и воспитались въ томъ же кругу, что и я. Но у меня, какъ только иллюзіи слетѣли съ глазъ, ужь и не осталось никакого желанія повторять разный благородный вздоръ, морочить себя и другихъ.