Весь вечеръ я ходилъ въ сильномъ возбужденіи по комнатѣ до поздняго часа.
Работа! Что же можетъ быть проще? И такъ она прямо кстати, эта работа, дающая полный міръ душѣ, свободу и достоинство. Эти слова сами слетаютъ съ пера; а еще такъ и давно они казались бы мнѣ такими глупыми и смѣшными.
Сто рублей. Я проживу на себя не больше пятидесяти. Вѣдь если это все такъ случится, я могу копить. Да, копить, и кто знаетъ, быть можетъ, мои деньги я снесу Мари въ такую и рѣшительную минуту, въ какую постучалась ко мнѣ Марѳа Львовна?
VII.
Еще двѣ недѣли прошли для меня въ совсѣмъ новой жизни, каждый день ѣзжу на Островъ, по желѣзно-конной. Въ началѣ десятаго я уже тамъ; встаю до восьми, со свѣчой, ложусь не позднѣе двѣнадцатаго. И почему я такъ долго боялся трудоваго ярма? Хоть и случалось, въ послѣдній мой годъ, какъ будто искать работы, но я это дѣлалъ только такъ, даже не для успокоенія совѣсти, а больше отъ скуки.
Теперь день за днемъ катятся точно по рельсамъ, даже забываю считать дни и числа. Въ конторѣ мнѣ удобно, патронъ обошелся сразу весьма вѣжливо даже, не безъ аттенціи, не хуже, чѣмъ бывало въ департаментѣ начальникъ отдѣленія. У меня конторка въ отдаленномъ углу большой залы, за перегородкой. Въ день надо перевести или написать до тридцати писемъ. Въ первые дни я затруднялся; потомъ пошло, точно я вѣсь свой вѣкъ велъ купеческую и банкирскую переписку.
До обѣда голова моя ничѣмъ не занята, кромѣ этого, почти механическаго, труда... Мнѣ даже доставляетъ удовольствіе ставить самыя кудрявыя конторскія выраженія въ началѣ и концѣ каждаго письма, на всѣхъ трехъ языкахъ. Я и почерку своему сталъ придавать конторскій характеръ... Но какъ только я послѣ обѣда останусь въ своей комнатѣ, сейчасъ же моя мысль идетъ туда... въ Москву, или дальше, гдѣ находится моя жена.
Гдѣ она, я не знаю. Не одинъ и не два раза заходилъ я въ Захарьевскую и возвращался ни съ чѣмъ. Мой сосѣдъ Леонидовъ иногда завернетъ во мнѣ. Я не могу его выпроважить. Раза два онъ у меня вытягивалъ по зелененькой. На вопросы по части выслѣживаній онъ скромничалъ, но въ его глазахъ есть всегда нѣчто говорящее: "я къ вашимъ услугъ!..." Не скажу, чтобы мнѣ противно было его видѣть... Странную возбуждаетъ онъ въ мозгу связь идей. Въ лицѣ его всплываютъ передо мною тѣ дни, когда я принялся за помощь Мари противъ Карчинскаго. Отель вспоминается мнѣ, ресторанъ Мейнера, лихачъ, мчавшій меня на Захарьевскую, разговоръ передъ маскарадомъ, то, что я выслушалъ отъ Мари въ каретѣ. Съ тѣхъ поръ я, вѣдь, и началъ жить по-другому, по-новому... въ моемъ переходѣ къ этой другой жизни участникомъ былъ Леонидовъ.
Также точно и хозяйка, Марѳа Львовна, напоминаетъ мнѣ Мари... Я даже сталъ находить, что у нихъ есть что-то общѣе въ турнюрѣ, хотя одна -- полненькая, а другая -- сухощавая. Но въ сумерки, когда я вскочилъ, услыхавъ стукъ въ дверь, протянулъ въ темнотѣ свои руки и прижалъ ее къ груди, безпрестанно возвращаются въ воображеніи, волнуютъ меня, не даютъ покоя. Правда, Марѳа Львовна не дѣлаетъ мнѣ никакихъ намековъ и очень рѣдко заходитъ; но ея взгляды -- все такіе же нѣжные. Она мнѣ не противна, но это влеченіе, слишкомъ ясное и прозрачное, вызываетъ во мнѣ тревожное и горькое чувство: почек же не можетъ вернуться во мнѣ моя жена? Чѣмъ же такая Марѳа Львовна ниже ея?... Если она и не строгихъ правилъ, то врядъ ли продажна. Она способна на увлеченія, на деликатность, на жертву. Ея симпатія ко мнѣ совершенно безкорыстна. Она не можетъ не понимать того, что я не отвѣчу на ея увлѣченіе ко мнѣ такъ, какъ она желала бы. Развѣ я способенъ былъ бы сдѣлать для нея то, на что пойду для Мари?... И послѣ всего, что накопилось между нами, послѣ ея долгой злобы и презрѣнія, послѣ сцены въ каретѣ? Отчего же не могла бы ея вернуться во мнѣ? Вѣдь, я теперь не тотъ "презрѣнный"... И крайней мѣрѣ, въ ней у меня нѣтъ ничего на душѣ, кромѣ... чего?... неужели любви?...
Не знаю; но мучительно жду и тревожусь, когда думаю, гдѣ она, а думаю я каждый день.