Я еще не совсѣмъ покончилъ свой туалетъ и ужасно засуетился, не могъ найти щетки, покраснѣлъ и впопыхахъ сталъ натягивать на себя визитку.
-- Просить; что ли?-- приставала горничная.
-- Просите!...
Руки у меня дрожали. Мари -- у меня. А еще за два дня передъ тѣмъ я совсѣмъ потерялъ всякую надежду узнать, гдѣ она и скоро ли вернется. Вся мебель была изъ ея квартиры кѣмъ-то перевезена въ кокоревскій складъ, на Лиговкѣ, квартира сдана другимъ жильцамъ, даже и швейцара нашелъ я новаго и онъ рѣшительно ничего не зналъ про " мадамъ, что жила нумерѣ восьмомъ".
Я такъ былъ смущенъ и обрадованъ, что не рѣшился выскочить въ корридоръ. Какая-то особая стыдливость овладѣла мною... Вдругъ кто-нибудь увидитъ насъ съ ней, у дверей, въ корридорѣ, изъ жильцовъ, Леонидовъ, хозяйка?...
Я застегнулся и ждалъ посрединѣ комнаты. Мой нумеръ показался мнѣ такимъ нищенскимъ, не порядочнымъ, хотя я поддерживаю въ немъ большую чистоту. Мари не сразу вошла,-- снимала свою шубку у вѣшалки корридора.
Она у меня; у меня въ нумерахъ, одна!... Вошла она быстро, съ веселымъ, почти игривымъ лицомъ, въ новомъ, полурожномъ, свѣтлопесочномъ туалетѣ и высокой шляпкѣ съ немъ. Очень похорошѣла и посвѣжѣла...
Вошла и сама первая протягиваетъ мнѣ свою изящную руку въ длинной шведской перчаткѣ, улыбается и говоритъ по-французски:
-- Не ожидали?
-- Нѣтъ!-- радостно-глупо вырвалось у меня.