И хорошо она сдѣлала, что не дала мнѣ завязать опять разоворъ въ задушевномъ тонѣ. Я не могъ поручиться за себя. Вышло бы что-нибудь безполезное, унизительное. Развѣ то, что переполняло меня въ ту минуту, возможно было сообщить ей сразу, произвести въ ней нравственной переворотъ, даже пристыдить ее, довести до сознанія той грязи, въ которой она такъ горделиво и вызывающе стояла?
Я взялся за шляпу. Мари надѣла, наконецъ, перчатку съ моею помощью... Я долженъ былъ помочь ей застегнуть верхнія пуговки.
Направляясь къ двери впереди меня, она остановилась на минуту и сказала мнѣ:
-- Я васъ не хотѣла безпокоить насчетъ вида на жительство... У меня все еще заграничный паспортъ... По немъ я прописана... Больше ничего, вѣдь, и не надо...
Я промолчалъ.
-- Да, впрочемъ, -- добавила она, -- съ моимъ генераломъ нечего и безпокоиться.
Это она сказала съ явнымъ намѣреніемъ дать мнѣ понять, что теперь она обойдется безъ отдѣльнаго вида -- этого орудія несговорчивыхъ мужей.
-- Конечно, конечно,-- вымолвилъ я глупымъ звукомъ.
-- Генералъ,-- добавила она потише,-- еще совсѣмъ не старикъ. Очень сохранился... И холостой, что, во всякомъ случаѣ хорошо... Если бы...-- она сдѣлала жесть,-- вы, конечно, не будете препятствовать нашему счастію... Да нѣтъ!... Онъ никогда не женится... Прощайте!... Заходите.
Мы вышли вмѣстѣ на крыльцо.