Ей надо быть очень молодой женщиной, которую взяли замуж -- "за красоту".
И теперь эта фраза точно прыгала у ней в голове; а проницательные, все еще красивые, глаза докладывали, что такую, как она в эту минуту, -- даже и в театральном освещении -- за красоту не берут.
Ее можжило то, что она должна была "выкопать" старую пьесу, чтобы напомнить о себе публике, показать -- какая в ней, до сих пор, живет артистка, что она может сделать по части правды, и типичности лица, какую пустить в ход мимику, чем тронуть и захватить залу.
Но авторы -- вот уже второй сезон -- точно в заговоре против нее. Все главные поставщики сезона обходят ее, хитрят, фальшивят, уклоняются от встреч с нею. Не может же она засылать к ним и выпрашивать себе "рольку", точно какая-нибудь ученичка, изнывающая на выходных ролях.
И сегодня -- как нарочно -- она отвратительно себя чувствует: вся правая половина головы ноет, со стрельбой в висок, спина отбита, в правом боку сверлящая боль. Она знает, что это -- зловещие признаки. Надо бы все бросить, взять отпуск и уехать на юг -- купаться в волнах теплого воздуха, полного солнечных лучей и запахов роз и гелиотропов, там -- по изумрудному прибрежью.
Но разве ей дадут отпуск в развал сезона? Да если б и дали, уехать теперь, на зиму глядя -- значит: совсем стушеваться, без боя уступить первое место внезапно выскочившей откуда-то, точно из трапа, сопернице.
Задребезжал жидкий и раскатистый звонок. По счету -- он был второй.
Этот заурядный звук, который как бы перестал уже действовать на ее слух -- вдруг вызвал в ней вопрос: какой это звонок?
"Кажется, второй", -- подумала она. До выхода остается еще добрых десять минут. Она совсем готова и даже слишком рано приготовилась к выходу на сцену. Тоска оставаться одной в жаркой уборной, на диване, около газовых цилиндров, от которых жжет кожу на лице.
Мысль дразнила ее злобно, цепляясь за только что пролившийся по сцене звонок.