-- Быть не может! Как же вам не стыдно было не обратиться ко мне! Вам, вероятно, говорили, что я буду служить именно здесь. Я мог бы вас отрекомендовать. Да и теперь это дело еще поправимое...
Он застегивал свою бекеш и покачивался, переминаясь с ноги на ногу.
Она молчала. Что ей было ответить на все это? Сначала она подумала, что он играет комедию и искусно притворяется... Потом все ей стало ясно: хлестаковщина Свирского была опять перед ней на лицо, закоренелая актерская рисовка. Он уже драпировал себя в костюм великодушного товарища, которому жаль бедной женщины, пострадавшей от ударов судьбы на театральном поприще. О своей роли в этой судьбе он окончательно забыл или вспоминал, как об одном из своих романов, промелькнувших в его прошедшем. Вероятно даже, что он считал себя ее избавителем, когда-то спасшим ее от цинического тиранства антрепренера Дарьялова. Он первый начал лелеять ее дарование. С ним она познала упоение истинной страсти...
-- Вот я и готова! -- раздался голос блондинки, докончившей жевать булку.
Она подошла к ним, запахивая свою богатую меховую ротонду.
Строева сделала невольный шаг назад и не поднимала глаз ни на Свирского, ни на его сожительницу.
-- Маруся! Какая встреча! Моя старая сослуживица и добрая знакомая -- Надежда Степановна. Мы сейчас вот столкнулись здесь...
И указывая на блондинку, Свирский твердо и отчетливо выговорил:
-- Жена моя!
Та подала ей пухлую руку со множеством колец и с некоторым недоумением поглядела на ее потертое пальто и старомодную шляпку.