Вопрос Устиньи звучал уже совсем задушевно. Тайны она перед Епифаном не хотела иметь.
-- Так точно, -- чуть слышно вымолвил он и посмотрел на нее продолжительно.
В его взгляде Устинья увидела, до чего он ее довести желал.
"Ты, мол, доходом пользуешься безвозбранно; но все-таки ты из господского кармана не одну сотню в год вынешь этаким манером. Я -- твой помощник по кухне, несу на своих плечах всю черную работу, знаю очень хорошо, чем ты пользуешься, и молчу... Так не лучше ли будет нам делиться, по-честному, без всяких лишних разговоров?"
Все это она нашла во взгляде его серых, тихо пронизывающих глаз, и на другой же день сама первая объявила ему, что он от нее каждый месяц будет получать то, "что ему следует".
-- У меня жалованье, у тебя -- другое, -- вразумительно говорила она. -- Ты не меньше моего трудишься. С моего доходу и тебе должна идти доля.
Доля эта была третья, и он стал ее получать на руки. И так он был растроган этим "неоставлением" Устиньи, что только, без всяких слов, много раз на дню прижмет ее тихонько к своей груди и глазами обласкает.
Никаких у них историй из-за денег, ни попрошайства, ни вытягиванья. И ничего она для него из провизии не утаивает. Он не лакомка. Когда-когда оставит ему кусок послаще, и не спрашивает его, куда у него идут ее деньги, домой ли отсылает, или на что тратит. Подозрений насчет гулянок с женским полом, на стороне, у нее нет. Епифан любит хорошую одёжу и купил себе пиджак и толковую жилетку; но видит она, что у него к транжирству никакой нет склонности. Хмельным ни разу не приходил. Все им в доме довольны -- и старший, и остальные дворники. Устинья сообразила, что он их чем-нибудь ублажает.
"Халды" -- горничные тоже стали с ним заговаривать, и "Варька" куда не прочь была бы "хвостом вильнуть", да он с ними все так же себя держит, как и внове. Полегоньку и они перед ним спасовали, даром что он кухонный мужик.
И сама не может уже распознать Устинья, как она любит своего Епифашу... Всячески любит: и жалеет его, и боится его, и льнет к нему...