(Голосъ изъ-далека).

"Не приведется уже больше отдохнуть на игрѣ дорогого Василья Игнатьевича!" -- Вотъ что навѣрно сказалъ всякій, кого, вдалекѣ отъ Россіи, отыскала вѣсть о смерти Живокини. Надо быть слишкомъ довольнымъ своей житейской долей, слишкомъ мало сознавать траги-комедію жизни, чтобы не чувствовать того облегченія, какое даетъ вамъ дарованіе настоящаго, прирожденнаго комика. Безъ всякихъ фразъ -- съ Живокини ушла съ русской сцены цѣлая полоса проявленій человѣческой натуры -- и преемниковъ ему нѣтъ, и не будетъ до тѣхъ поръ, пока не перемелется, весь теперешній строй русской дѣйствительности.

Исторія нашей сцены -- еще въ "возможности". Матеріалы для нея -- бѣдны и никѣмъ еще не собирались по сколько-нибудь широкому философско-соціальному замыслу, безъ котораго и художественныя данныя теряютъ свой цвѣтъ и смыслъ. И покойный Василій Игнатьевичъ долго будетъ дожидаться своей полной характеристики, свободной отъ формализма цеховыхъ знатоковъ и "обличеній" новѣйшаго натурализма русскихъ театральныхъ любителей. Вся "исторія" -- сценическаго искусства, въ смыслѣ вѣрной картины его успѣховъ -- сидитъ въ объективныхъ оцѣнкахъ современниковъ. Доэтому-то, и не находишь настоящей физіономіи въ лѣтописяхъ театра -- даже у самыхъ крупныхъ корифеевъ европейскаго искусства. Что мы знаемъ о Шекспирѣ, какъ объ актерѣ? Что онъ игралъ тѣнь Гамлета-отца -- вотъ и все! Гдѣ найдемъ мы опредѣленіе свойствъ и размѣровъ таланта, манеровъ и сценическихъ правилъ у Мольера! А онъ былъ -- первый комикъ своей труппы и на его плечахъ лежали всѣ главныя коническія роли его репертуара. Противники его изобразили въ памфлетахъ преувеличенные недостатки его исполненія и даже въ мемуарахъ, продиктованныхъ его воспитанникомъ -- знаменитымъ Барономъ -- мы находимъ лишь указанія на его сценическую "школу" вмѣстѣ съ сухими замѣтками о его разумныхъ художественныхъ воззрѣніяхъ; но все это -- детали, не дающія никакого полнаго облика Мольеру-актеру. Немногимъ больше знаемъ мы и про знаменитостей XVIII вѣка, начиная съ того же Барона. А мало-ли ихъ! Гаррикъ, Кинъ, мистриссъ Беллами, Адріенна Лекувреръ, Елеронъ, Дюмениль, Лекёнъ, Моли, Правилъ, Ифляндъ, Экгофъ и столько другихъ!.. Почти всѣ они оставили свои мемуары, или вызвали въ своихъ почитателяхъ болѣе или менѣе подробные и восторженные отзывы; но физіономія ихъ искусства -- какъ мы бы желали -- все-таки не выяснена. И должны мы довольствоваться голословными похвалами, мадригалами, возгласами объ успѣхѣ въ той или иной роли;много-много разсказовъ о томъ: какъ, т. е. съ какими внѣшними пріемами, исполнялись эти роли. Еслибы рѣшительно всѣ знаменитые актеры писали свои мемуары, собрано было бы въ сто разъ больше фактовъ объ ихъ карьерѣ, но оцѣнка не много бы двинулась впередъ. Для этого въ цѣнителяхъ нужны -- полная свобода и глубина сужденія, научно-эстетическіе пріемы, большое поле наблюденій, не меньшая практика въ опредѣленіи всѣхъ подробностей исполненія. Что же мудренаго видѣть въ нашей драматургической литературѣ отсутствіе того, чего мы не найдемъ -- какъ слѣдуетъ -- и въ западныхъ литературахъ. Безспорно, прошло время того наивнаго театральства, какое мы видимъ напр. въ "Лѣтописи Русскаго Театра" покойнаго Арапова -- гдѣ сужденія окрашены всѣ въ слащаво-мадригальный колоритъ. Въ послѣднія 30--40 лѣтъ не мало было статей, замѣтокъ, воспоминаній и характеристикъ о крупныхъ талантахъ нашей сцены; въ нихъ найдутся тамъ и сямъ живыя черты, вѣрные штрихи, сочувственныя оцѣнки, любопытныя біографическія подробности; но полныхъ этюдовъ, возстановляющихъ художественный обликъ актера и его историческое значеніе въ данную эпоху -- что-то не видать. Пора ба имъ появляться! Тутъ дѣло не въ частностяхъ эрудиціи, не въ кропотливой работѣ анекдотическаго біографа; а въ цѣльности, вѣрности и непосредственности заключительнаго вывода. Его можетъ сдѣлать только зритель, прослѣдившій всѣ или главные фазиса развитія таланта въ крупномъ исполнителѣ. Если у такого зрителя есть при тонъ надлежащее образованіе и поле сравненій съ другими артистами -- большаго и желать не слѣдуетъ. Его работа не выполнитъ наиглубочайшій и намученѣйшій критикъ, который будетъ писать объ артистѣ, никогда не видавъ его, на основаніи постороннихъ разрозненныхъ показаній, какъ ба они ни били вѣрны, остроумна и характерна. На нашей памяти сошли въ могилу: Мочаловъ, Щепкинъ, Мартановъ, Сергѣй Васильевъ, Садовскій, Сосницкій, Линская -- а гдѣ въ нашей журналистикѣ или книжной литературѣ сколько-нибудь полная оцѣнки этихъ артистовъ въ томъ смыслѣ, какъ мы это разумѣемъ? Ихъ нѣтъ. Пройдетъ 20--30 лѣтъ, и придется собирать печатные матеріалы и чужіе отзыва. Актеры -- не поэты, не живописцы и не ученые. Ихъ творчество исчезаетъ, какъ дамъ. Оно "transitorisch", какъ сказалъ Лессингъ...

Вотъ и еще новая могила крупнаго, блестящаго, достолюбезнаго, европейскаго таланта -- и тоже приходится сказать:-- полной оцѣнки его нѣтъ; а можно бы было сдѣлать ее и при жизни Василья Игнатьевича. Вѣдь онъ уже прошелъ всѣ стадіи своего развитія; въ послѣдніе года онъ, такъ сказать, доигрывалъ свой срокъ, и потому, конечно, что совсѣмъ ослабъ и лишился своихъ выразительныхъ средствъ; и потому, что типъ и характеръ его, какъ актера, балъ вполнѣ исчерпанъ. Скорѣй же за работу! Тутъ недостаточно того, что записано было при жизни покойнаго, съ его словъ. Тутъ нуженъ "синтезъ", вытекающій изъ долголѣтнихъ наблюденій и широкаго художественнаго міросозерцанія. Неужели и Живокини не дождется того, чего не дождались, до сихъ поръ Щепкина, Мартынова и Садовскіе? Развѣ любители театра только и любятъ актеровъ, какъ потѣху, пока они увеселяютъ ихъ послѣобѣденные досуги?.. Умеръ любимецъ -- и черезъ нѣсколько мѣсяцевъ -- много черезъ годъ -- самое имя его попадается только въ летучихъ рецензіяхъ, когда хроникеру нужно нанизать нѣсколько крупныхъ именъ, закругляя какой-нибудь звонкій періодъ. Уже на похоронахъ артиста (если вѣрить одной печатной и притомъ весьма симпатичной корреспонденціи), равнодушіе нѣкоторыхъ товарищей по искусству достаточно заявило себя. Увы! эти печальные факты не удивительны для тѣхъ, кто хоть сколько-нибудь знакомъ съ закулиснымъ царствомъ. Вотъ уже сто лѣтъ прошло, какъ столбы театральной критики -- Лессингъ и Дидро печатно говорили, какими свойствами преисполненъ міръ сценическихъ исполнителей. Позволю себѣ припомнить, по этому случаю, разговоръ съ любителемъ театра, который, по собственной охотѣ, промѣнялъ свободу и досугъ землевладѣльца-литератора на долю служебнаго актерства, гдѣ успѣховъ онъ не стяжалъ.

-- Вы не повѣрите, говорилъ онъ мнѣ на тему актерской вражды, я до поступленія на сцену не могъ понять, какъ это можно такъ ехидствовать другъ противъ друга. Вѣдь вотъ возьмите вы хоть П. М--ча. Добрѣйшей души человѣкъ; а имени Михаила Семеновича слышать не можетъ -- даже по сію пору, когда тотъ давно въ могилѣ лежитъ. А имъ и при жизни-то Михаила Семеновича нечего было дѣлить.

-- Кромѣ славы, настоящей или прошедшей -- слѣдовало добавить моему собесѣднику.

Оставимъ эти печальныя мизеріи сценическаго міра. Не отъ сверстниковъ своихъ дождется выдающійся артистъ полной и объективной оцѣнки. Но и пишущій эти строки не беретъ на себя, въ задушевномъ отголоскѣ своемъ, возстановить цѣлый художественный образъ покойнаго. Пусть это сдѣлаетъ тотъ, кто гораздо болѣе изучалъ игру Василья Игнатьевича на протяженіи его долголѣтней сценической карьеры. Здѣсь мѣсто -- личнымъ воспоминаніямъ и свободному заявленію того личнаго вывода, какой сложился въ одномъ изъ зрителей, не перестающемъ отдавать всѣ свои симпатіи русскому театральному искусству.

Живокини болѣе, чѣмъ какая-либо столичная знаменитость, поработалъ для провинціи, или ужъ никакъ не меньше, чѣмъ Щепкинъ. Въ Нижній ѣздилъ онъ всего чаще. Тамъ-то, я еще мальчикомъ, въ 40-хъ годахъ, впервые познакомился съ его игрой. Родной братъ его былъ одно время содержателемъ нижегородскаго театра; и Василій Игнатьевичъ участвовалъ, позднѣе, въ антрепризѣ ярмарочныхъ спектаклей. Такъ, по крайней мѣрѣ, говорили въ городѣ. Раньше его я видѣлъ Мартынова во всемъ блескѣ таланта; но впечатлѣніе увлекательной неистощимой веселости, впечатлѣніе европейской игры произвелъ на меня впервые онъ, а не Мартыновъ. Тогда весь Живокини воплощался въ "Стряпчемъ подъ столомъ" и въ "Львѣ Гурычѣ Синичкинѣ". Врядъ ли были и впослѣдствіи въ его громадномъ репертуарѣ "мотивы", гдѣ бы онъ такъ всецѣло проявлялъ себя на сценѣ. Л нарочно сказалъ "мотивы", а не типы, характеры или роли. Ниже я подробнѣе поговорю на эту тему. На ярмаркѣ у Живокини бывала готовая, своя, московская публика купцовъ; къ ней присоединялась и провинціальная купеческая компанія, которой безъ Живокини и "Макарій" былъ не въ Макарій. Эта публика звала его по балагурству и безграмотности тининымъ " и даже "Животиной" и считала его душевнымъ человѣкомъ, являющимся на ярмарочные подмостки для ея спеціальной потѣхи. А между тѣмъ въ купеческой "животининской" потѣхѣ сидѣло больше настоящаго, обще-европейскаго, культурнаго комизма и театральнаго исполненія, чѣмъ въ петербургскомъ реализмѣ тогдашняго Мартынова. Живокини игралъ Жовіалей и Синичкиныхъ (т. е. тѣхъ же западныхъ балагуровъ-юмористовъ въ передѣланной кожѣ), но его западное лицедѣйство шло къ прямой цѣли всякаго комическаго зрѣлища. Оно было шире, полнѣе, человѣчнѣе, блестящѣе, чѣмъ условный, мѣстный комизмъ "а froid" Мартынова, игравшаго тогда въ "1-мъ декабря", "Дядюшкиныхъ фракахъ" и "Что имѣемъ не хранимъ". 0зъ Мартынова гораздо позднѣе выработался создатель художественныхъ типовъ, а тогда онъ былъ весь въ цѣпяхъ петербургскаго водевиля Ѳедоровыхъ, Григорьевыхъ, Каратыгиныхъ. Только Живокини далъ мнѣ, въ періодъ моего дѣтства и отрочества, понятіе о томъ: что такое "выразительныя средства" настоящаго комика, что такое комическое настроеніе и комическое отношеніе къ жизни. Тогда, конечно, все это оставалось въ предѣлахъ полусознанныхъ идей; но непосредственное дѣйствіе, напоръ, образное впечатлѣніе -- неизгладимо залегли въ сознаніе. Фигура комика, его круглое, подвижное и необычайно смѣхотворное лицо, голосъ -- задѣвающій исключительно струны комизма и смѣха съ легкимъ носовымъ оттѣнкомъ, отчетливая, сочная, интонація, въ которой каждое слово производитъ свой эфектъ, сказано ли оно просто или съ особымъ удлинившемъ; все это сливалось въ Живокини въ одинъ живой аппаратъ, не знавшій себѣ отдыха въ дѣлѣ жизненныхъ проявленій веселости, юмора и комической энергіи. Нѣмецкіе критики любятъ употреблять эпитетъ "drastisch". Вотъ этой-то драстической особенностью и отличался въ 40-хъ годахъ и началѣ 50-хъ покойный Василій Игнатьичъ. Это и былъ, какъ мнѣ кажется, самый блестящій періодъ его сценической жизни. И въ Москвѣ и на ярмарочныхъ подмосткахъ онъ прививалъ русскому искусству и русской публикѣ европеизмъ въ сферѣ того, что французы называютъ "le gros rire", въ то врёмя, какъ М. С. Щепшнъ дѣлалъ тоже въ сферѣ болѣе сосредоточеннаго, рефлективнаго творчества.

Въ Москвѣ, въ первой половинѣ 50-тыхъ годовъ, когда я въ первый разъ познакомился съ тамошнимъ театромъ, увидалъ я Живокини въ болѣе отвѣтственныхъ роляхъ русскаго репертуара -- впереди которыхъ стоялъ, разумѣется, Репетиловъ. Въ немъ нашелъ я юношей того же Живокини, какого видѣлъ въ Нижнемъ -- отрокомъ въ Синичкинѣ. Живое лицо металось въ глаза; но ни тогда, ни послѣ не заявлялъ я мысленно актеру всѣхъ требованій, вызываемыхъ этимъ типомъ. Живокини не былъ предназначенъ создавать строго-обособленныя личности. Это не лежало въ его натурѣ и не могло быть поставлено ему въ укоръ тѣмъ, кто понималъ его, какъ исполнителя. Одну сторону Репетилова -- безпутную, клубную, болтливо-лицедѣйскую, безпробудно-барскую, Живокини проявлялъ лучше, чѣмъ кто либо, другими словами, лучше, чѣмъ И. И. Сосницкій. Онъ былъ гораздо его забавнѣе и сочнѣе. У Сосницкаго выходила другая сторона: петербургскій враль большаго свѣта и въ полупьяномъ видѣ сохраняющій нѣкоторую манеру и даже щепетильность. Ни онъ, ни Живокини не дали Репетилова такъ, какъ можно и должно бы было его играть, т. е. неудачнымъ смѣшнымъ радикаломъ 20-хъ годовъ; но все-таки радикаломъ, въ ту минуту, убѣжденнымъ, крикуномъ, въ которомъ личное безпутство слилось съ шиной ролью конспиратора. Такого исполненія требовалъ всегда Аполлонъ Григорьевъ и, по моему, онъ говорилъ дѣло. Все, что отзывается у Репетилова коническимъ заговорщикомъ, должно дѣйствительно отзываться тайными совѣщаніями, куда онъ попадалъ. Вотъ этого-то оттѣнка было у Живокини еще менѣе, чѣмъ у Сосницкаго. Вдобавокъ онъ имѣлъ привычку играть Репетилова слишкомъ пьянаго -- традиція, къ сожалѣнію, сохранившаяся до сихъ поръ, и придающая Репетилову еще болѣе односторонній и банальный колоритъ. Но все-таки при жизни Василія Игнатьевича никто другой не брался за эту роль, оттого, что силою богатаго комизма онъ дѣлалъ изъ Репетилова хоть и не грибоѣдовскаго псевдо-заговорщика, но все-таки, ярко-забавное и характерное "зрѣлище". Слово "зрѣлище" я употребилъ также съ умысломъ для опредѣленія игры Живокини.

Кромѣ грибоѣдовскаго типа привелось мнѣ, втеченіе десяти-пятнадцати лѣтъ, видѣть Живокини и въ репертуарѣ Островскаго. Для Живокини новый текстъ бытовыхъ пьесъ не могъ быть тѣмъ, чѣмъ сталъ для Садовскаго. Театръ этотъ не придалъ ему совершенно другой физіономіи, не обновилъ его съ ногъ до головы, не произвелъ въ немъ радикальнаго перерожденія. Садовскій дебютировавшій (если не ошибаюсь) ролью Жано Бижу въ водевилѣ "Любовное зелье", только въ Любинѣ Торцовѣ и въ Титѣ Титычѣ сталъ Садовскимъ. Безъ него нельзя себѣ и представить комедій Островскаго; безъ Живокини -- очень можно. Онѣ ему ничего существеннаго не дали; онъ же послужилъ имъ искренно, по мѣрѣ силъ своихъ, но не внесъ въ нихъ того битоваго элемента, за который держалась половина славы Садовскаго. Иначе и быть не могло. "Европейское" слишкомъ въѣлось въ него и придало его выразительнымъ пріемамъ такую общность, которая не можетъ стушеваться ни въ какихъ чисто московскихъ роляхъ, хотя Василій Игнатьевичъ былъ, конечно, болѣе москвичъ, чѣмъ Щепкинъ и Садовскій: и по рожденію, и по воспитанію, и по всей житейской дорогѣ. Замѣчательна, однакожъ, гибкость и жизненность его актерской натуры. Не только не оказался онъ лишнимъ для репертуара Островскаго, но безъ него многія пьесы не могли бы идти съ такимъ ладомъ и блескомъ. Онъ усердно игралъ и купцовъ, я приказныхъ -- какъ извѣстно -- двѣ категоріи первенствующихъ типовъ московскаго битоваго театра. Кто не помнитъ его въ "Не сошлись характерами" или въ "Трудныхъ дняхъ". Видно было, что авторъ охотно поручалъ ему выдающіяся роли, да и не легко было бы дѣлать иначе, даже и при болѣе разнообразномъ составѣ труппы. Кому же не бросалось въ глаза, что каждую бытовую роль Живокини играетъ съ большимъ довольствомъ и искренностью, вовсе не какъ иные корифеи, составившіе себѣ имя исполненіемъ эфектныхъ, по гримировкѣ, лицъ переводнаго репертуара. Сколько разъ случалось видѣть Живокини въ такихъ маленькихъ эпизодическихъ роляхъ, которыя актеръ съ мелочнымъ самолюбіемъ непремѣнно бы отвергъ. Можно, пожалуй, объяснять это желаніемъ пользоваться разовыми, но вѣдь знаемъ же мы, что при той же системѣ разовыхъ другіе "первые" актеры заявляютъ неизмѣримо больше мелочности я претензіи. Д хочу этимъ сказать, что въ покойномъ Василіѣ Игнатьевичѣ сцена имѣла усерднѣйшаго служителя; а бытовой репертуаръ если не главную поддержку, то поддержку дѣйствительную и болѣе чѣмъ замѣтную. Иначе и быть не могло: въ каждой истинной комедіи, во всякомъ комическомъ персонажѣ, въ любомъ забавномъ положеніи -- такой комикъ, какъ Живокини, непремѣнно долженъ былъ "взять свое" тѣмъ или инымъ способомъ. Но строго обособленныхъ типовъ, въ которыхъ бы стушевывалось его слишкомъ яркая индивидуальность -- Живокини не создавалъ. Въ купцѣ, въ приказномъ любой бытовой пьесы онъ не былъ нисколько французомъ, или итальянцемъ, по не переставалъ быть комикомъ 30-хъ и 40-хъ годовъ, воплощавшимъ въ своей игрѣ западную комическую манеру, не надѣвая на себя никакой исключительной физіономіи. Не смотря на богатство своей мимики, или быть можетъ, вслѣдствіе этого богатства, Живокини никогда не былъ и "гримомъ" -- въ тѣсномъ смыслѣ слова. Онъ заботился о внѣшности лица: это сейчасъ было видно въ малѣйшей роли; но преображаться вполнѣ, ни по фигурѣ, ни по лицу, ни по тону -- не могъ; такъ, напр., какъ его сверстникъ, покойный П. Г. Степановъ -- актеръ той же школы и того же (если не ошибаюсь) выпуска изъ театральнаго училища. Въ П. Г. Степановѣ русская сцена лишилась единственнаго "грима" въ высшемъ смыслѣ термина, или лучше сказать: "типиста", создателя характернѣйшихъ сценическихъ фигуръ. Врядъ ли кто станетъ спорить, что этимъ искусствомъ онъ далеко превосходилъ и Садовскаго, и Шуйскаго, и Павла Васильева, и Мартынова, и Самойлова. Скромный и осторожный въ своихъ разсказахъ, старикъ передавалъ мнѣ, незадолго до смерти своей, что вскорѣ по выходѣ изъ школы, онъ съигралъ въ переводной пьесѣ (кажется изъ репертуара Коцебу) короля Фридриха П. Въ первомъ ряду креселъ сидѣлъ какой то московскій тузъ (фамилію я позабылъ), знавшій лично Фридриха. Когда молодой актеръ вышелъ на сцену, согнувшись, съ походкой и фигурой побѣдителя при Росбахѣ, старый баринъ крикнулъ: