-- Да это вылитый Фридрихъ!

На нашей памяти блистали въ репертуарѣ Степанова такія яркія типовыя созданія, какъ Тугоуховскій, Яичница, Маломальскій, задѣльный мужикъ въ "Горькой Судьбинѣ", частный приставъ въ "Мишурѣ" и столько другихъ!.. Такой способности у Василія Игнатьевича не было; но онъ выкупалъ этотъ пробѣлъ другими, и можно сказать, самыми драгоцѣнными свойствами коника. Поэтому то онъ забавлялъ и увлекалъ своей веселостью и разнообразнѣйшей игрой въ то время, когда у Степанова во многомъ не оказывалось уже никакой гибкости, "entrain". Почти однихъ и тѣхъ же лѣтъ, на склонѣ дней своихъ, и тотъ и другой являлись въ классической комедіи, къ которой москвичи очень пристрастились въ послѣднее время. Между тѣмъ, какъ Степанова публика находила и суховатымъ и тяжеловатымъ, напр. въ "Укрощеніи строптивой", въ "Лекарѣ по неволѣ" (гдѣ онъ игралъ Діафорюса-отца), Василій Игнатьевичъ былъ достолюбезенъ и въ высокой степени комиченъ въ "Мнимомъ больномъ". Мольеровская комедія показала еще разъ, гдѣ настоящее царство Жибокини, и отвѣтила за него тѣмъ критикамъ изъ любителей, сверстниковъ и рецензентовъ, которые давнымъ давно твердили о его "балаганности", непростительной "утрировкѣ" и отсутствіи въ немъ "настоящаго искусства." Натурализмъ, разведенный у насъ бытовымъ купеческимъ театромъ (сказать въ скобкахъ), создалъ цѣлый кодексъ произвольныхъ и въ высшей степени одностороннихъ приговоровъ; а въ исполнителяхъ развилъ ужаснѣйшее самомнѣніе и распущенность. Кто умѣетъ "акать" по московски и удачно представлять пьянаго ямщика -- тотъ воображаетъ себя создателемъ "народныхъ типовъ" и кричитъ, что театральному искусству учиться нечего, что школа хороша только "для французовъ", а играть слѣдуетъ "какъ Господь Богъ на душу положитъ". Актеры, подобные Живокини, служили живымъ доказательствомъ того, что значитъ хорошая шкода, т. е. такая, гдѣ надо братъ не гримировкой, не передразниваньемъ, не народничаньемъ, но коренными выразительными пріемами и средствами.-- Спору нѣтъ, простота, на которой теперь помѣшаны -- дѣло хорошее; она какъ нельзя больше идетъ къ нашему русскому складу: и въ отдѣльныхъ личностяхъ, и въ строѣ нашей жизни. Но эту простоту превращаютъ въ отсутствіе всякаго искусства. Такой "паяцъ" и "буффонъ", какимъ былъ Живокини, по мнѣнію иныхъ -- само совершенство въ сравненіи съ "натуралистами", въ которыхъ нѣтъ никакихъ сценическихъ данныхъ и никакого, хотя-бы элементарнаго, навыка: дѣйствовать на публику образно и непосредственно, а не помощью однихъ своимъ "добрыхъ намѣреній". Съ конца 50-хъ годовъ и до послѣдняго времени объ артистахъ, подобныхъ Живокини, говорили и говорятъ болѣе или менѣе пренебрежительно, какъ о "лицедѣяхъ", забывая то, что вся вина ихъ заключалась въ отсутствіи нужнаго для нихъ репертуара и неимѣнія у насъ въ столицахъ свободы театровъ, которая обособила-бы равные роды театральныхъ представленій. Чѣмъ долженъ былъ Живокини пробиваться всю свою жизнь по своей первенствующей способности, т. е. по веселому общему комизму? Переводными водевилями, терявшими въ русскомъ исполненіи половину своего смысла и блеска. Пилите для такихъ актеровъ комедія, полныя смѣха, жмени, юмора, забавныхъ положеній -- и вы увидите, что они вамъ дадутъ. Новая мода на Мольера показала, какъ такіе "забавники", какъ Живокини, способны на исполненіе самыхъ поташныхъ и вмѣстѣ съ тѣмъ язвительнѣйшихъ созданій мольеровской сатира и юмора. Неужели-же играть хорошо "Мнимаго больнаго" -- менѣе художественное дѣло, чѣмъ безцвѣтно резонировать въ иной новѣйшей quasi-оригинальной комедіи, которая, втеченіе цѣлаго вечера не вызоветъ ни одной дикой усмѣшки въ зрителѣ? Про покойнаго Василія Игнатьевича можно, съ полнымъ правомъ, сказать то, что Мольеръ говорилъ про самого себя: "онъ бралъ свое добро, гдѣ могъ". Все, что отзывалось комизмомъ, веселостью и игривой мимикой -- было его достояніемъ, начиная съ водевиля 30-хъ годовъ и кончая опереткой 60-хъ гг. Вѣдь и въ ней только на одного Живокини и можно было глядѣть, какъ на западнаго исполнителя, соглашаясь, конечно, что старость уже брала свое. Предположите, что въ Москвѣ существовали-бы рядомъ съ казеннымъ одинъ, два и даже нѣсколько другихъ частныхъ театровъ -- каждый со своей спеціальностью. На одномъ изъ нихъ непремѣнно обособился-бы такой родъ репертуара, гдѣ Живокини, втеченіе 30, 40 лѣтъ могъ бы исполнять первое амплуа. Мы это видимъ же въ Дардаѣ, гдѣ Палерояльскій театръ -- одна изъ самыхъ блестящихъ сценъ, и нисколько не мѣшаетъ "Французскому театру" держаться своего классическаго репертуара. А то у насъ на одной привилегированной сценѣ даютъ все на свѣтѣ: и хроники, и трагедіи, и драма, и комедіи, и водевили, и фарсы, и оперетки. Когда одинъ какой нибудь родъ репертуара, какъ напр. битовой, овладѣваетъ вкусомъ публики (какъ это было у насъ съ 1850 по 1870-е года), область той игра, гдѣ актеры, подобные Живокини, плаваютъ въ въ своемъ элементѣ -- дѣлается почти лишней, кажется балаганнымъ лицедѣйствомъ, отжившимъ свой вѣкъ. Такъ оно въ значительной долѣ и было.

Но прежде чѣмъ я закончу свою оцѣнку дорогаго артиста, да позволено мнѣ будетъ привести здѣсь нѣкоторая черты его, какъ человѣка и исполнителя, сохранившіяся въ памяти изъ личнымъ сношеній.

До 1862 года я зналъ Василія Игнатьевича только со сцены. Въ этомъ году я пріѣхалъ въ Москву ставить свою комедію "Однодворецъ". Тутъ, за кулисами, на репетиціямъ, познакомился я съ нимъ. Распредѣленіе ролей (пьеса шла въ бенефисъ Садовскаго) сдѣлано было хною по соглашенію съ бенефиціантокъ. Мнѣ было несовсѣмъ ловко предлагать небольшую, второстепенную роль помѣщика Жабина Василію Игнатьевичу; но онъ взялъ ее съ видимымъ удовольствіемъ. Мы съ нихъ сейчасъ же разговорились о Нижнемъ, о его тамошнихъ знакомыхъ и прежде всего о покойномъ дядѣ моемъ П. П. Григорьевѣ, съ которыхъ Живокини имѣлъ давнишнія сношенія, какъ съ любителемъ театра и пріятелемъ заѣзжихъ артистовъ. До знакомства моего съ Живокини -- я уже достаточно имѣлъ случаевъ присмотрѣться въ русскихъ столичныхъ актерахъ. Но въ немъ я нашелъ такія свойства, которыхъ почти всѣ сценическіе артисты лишены -- именно: необычайную жизненность, веселость, добродушный юморъ и при этомъ полное отсутствіе того, что называется "актерствомъ". Видно было сейчасъ, что онъ -- живетъ своихъ дѣломъ, любитъ его, дышетъ воздухомъ кулисъ и въ тоже время, по тону, по разговору, по пріемахъ вы находили въ немъ русскаго человѣка, вобравшаго въ себя весь прежній, болѣе беззаботный строй жизни съ его общительностью и своеобразной культурой. Въ Василіѣ Игнатьевичѣ вовсе не чувствовался цеховой оттѣнокъ актера. Съ нихъ вамъ было также ловко, какъ съ любымъ бывалыхъ человѣкомъ 30-хъ и 40-хъ годовъ. Бодрость, вѣра въ свои силы и въ свое искусство въ этомъ уже очень пожиломъ "благородномъ отцѣ" ярко контрастировала съ общей нашей вялостью, сухостью, хандрой и апатіей. Встрѣчать такихъ жизнеобильныхъ людей, какихъ былъ Живокини -- чистый кладъ въ Россіи для того, кто подавленъ нашихъ прозябаніемъ и постояннымъ эгоистическихъ недовольствомъ и раздраженіесъ. На репетиціяхъ особенно пріятно было смотрѣть на него: такъ вкусно исполнялъ онъ свои актерскія обязанности. Онъ первый, на моихъ глазахъ, останавливалъ суфлера и два раза повторялъ одну и ту же тираду и даже сцену. Въ немъ-же всего ярче сказывалась та свободная, оживленная физіономія, какую имѣли (по крайней хѣрѣ тогда) московскія репетиціи. Ничто не напоминало казеннаго чиновничьяго, сдержанно-злораднаго характера другой служебной драматической сцены. Все дѣлалось какъ-то семейнѣе, проще, веселѣе и съ неизмѣримо-большей охотой. Балагуря и шутя съ товарищами своими, Василій Игнатьевичъ не забывалъ ничего, что могло сколько нибудь способствовать лучшему исполненію роли -- по его разумѣнію. О щепетильности и претензіяхъ и рѣчи не было. Какъ авторъ, я сейчасъ же увидалъ, что съ такимъ артистомъ невозможно имѣть непріятнаго столкновенія. Онъ говорилъ съ вами о своей роли такъ добродушно и скромно, такимъ простымъ и веселымъ тономъ, что всякое сношеніе только еще больше сближало васъ. Въ теченіе всего моего знакомства съ Василіемъ Игнатьевичемъ, я никогда не слыхалъ отъ него ни упоминаній о своихъ успѣхахъ, ни жалобъ, ни претензій, ни этой противной чиновничей фразы:

-- Я служу столько-то лѣтъ!

Только на разспросы мои онъ отвѣчалъ фактами изъ прошлаго, да и то, когда я разъ присталъ въ нему съ большими подробностями, онъ добродушно отвѣтилъ мнѣ:

-- У меня память слабовата; а вотъ вы бы поѣхали къ Степанову; онъ все помнитъ и многое кое-что вамъ про старину поразскажетъ.

Точно новичекъ, обращался онъ къ автору (даже и такому молодому, какимъ я былъ въ 1862) за указаніями по части гримировки и костюма. Помню, что для этой второстепенной роли Жабина въ "Однодворцѣ", онъ нарочно самъ нарисовалъ парикъ и заказалъ его парикмахеру Теодору. Q такая старательность вовсе не придавала ему хлопотливой мелочной манеры. Все это дѣлалось, какъ бы "между дѣломъ", и человѣкъ, членъ общества, собесѣдникъ жили въ Василіѣ Игнатьевичѣ бокъ-о-бокъ съ актеромъ, и внѣ театра заслоняли актера -- въ чемъ и заключается превосходство настоящей натуры. Въ этомъ отношеніи Живокини напоминалъ М. С. Щепкина -- только въ болѣе простой, забавной, беззаботной формѣ. Въ нихъ обоихъ вы видѣли и чувствовали "господъ", какъ говорятъ старые люди -- въ хорошемъ смыслѣ слова, т. е. живыхъ людей, а не карьеристовъ театральнаго искусства. Надъ Щепкинымъ, въ концѣ его жизни, подсмѣивались за его болтливость и слезливость. И то и другое было въ извѣстной степени. Но познакомившись съ нимъ въ эту же пору (въ декабрѣ 1862), я бодъ пріятно изумленъ свѣжестью его интеллигенція, его разнообразной бесѣдой и чуткостью вкуса и пониманія. Съ Щепкинымъ было о чемъ говорить и помимо театра, тогда какъ съ другими знаменитостями вы ни до чего не добьетесь, кромѣ скуки, грубости и бездоходнаго самомнѣнія. Впечатлѣніе, производимое Живокини, провѣрилъ я четыре года спустя на нѣсколькихъ молодыхъ людяхъ, пріѣхавшихъ въ Москву, послѣ долгаго житья заграницей, и совсѣмъ не знавшихъ русскаго театральнаго міра. Это было зимой 1866 года. Тогда московскій артистическій кружокъ помѣщался еще на Тверскомъ бульварѣ и болѣе отвѣчалъ своей идеѣ. Каждый вечеръ тамъ можно было встрѣтить кого-нибудь изъ писателей, музыкантовъ, актеровъ. Василій Игнатьевичъ не разъ присаживался къ вашему маленькому обществу, послѣ "партійки" и болталъ съ нами о разныхъ разностяхъ. Заѣзжіе "западники" находили его необыкновенно-живымъ и пріятнымъ человѣкомъ и удивлялись его жизненности, видя, какъ рядомъ съ нимъ самые крупные таланты поражали своей сонливостью и безсодержательностью. Не знаю, бывалъ-ли когда нибудь Живокини заграницей, но объ иностранцахъ-актерахъ, какихъ ему удавалось видѣть, говаривалъ онъ всегда съ интересомъ, пониманіемъ и симпатіей. Въ бытность свою въ Петербургѣ, въ періодъ между 62 и 66 годами, онъ мнѣ много разсказывалъ о прежней московской французской труппѣ; видно было, что онъ изучалъ тогдашнихъ комиковъ и хвалилъ ихъ такъ, какъ обыкновенно наши комическіе самородки французскихъ актеровъ не хвалятъ. Словомъ, человѣкъ оставилъ во мнѣ добродушнѣйшую и безобиднѣйшую память. Я не пишу панегирика и не беру на себя утверждать, что покойный былъ во всемъ именно такихъ, а не иныхъ свойствъ. Съ частной и семейной его жизнью я не былъ знакомъ. Предоставляю это настоящимъ біографамъ; но то, что я видѣлъ и во что входилъ -- располагало въ свою пользу. И позднѣе, до 1872 года, встрѣчаясь съ Василіемъ Игнатьевичемъ, или переписываясь съ нимъ по театральнымъ дѣламъ, я находилъ тѣ-же человѣчныя и жизненныя свойства. Въ душу человѣку не влѣзешь; довольно и того, когда встрѣча съ нимъ свободна отъ мелкой задней мысли, интриги; раздраженья, когда онѣ прикрѣпляютъ васъ въ жизни; а не отталкиваютъ отъ нея. Зайди въ Малый театръ, послѣ долгаго скитанья по Европѣ, въ январѣ 1871, я прежде всего отправился, въ уборную Василія Игнатьевича, и онъ поздоровался со мной все съ тою-же веселой шуткой, отъ которой не вѣяло нисколько тяжестью времени и житейскихъ заботъ. А онъ сильно постарѣлъ; но все еще стоялъ "на бреши", игралъ безъ устали и одинъ напоминалъ "доброе старое время", когда и на сценѣ, и въ залѣ умѣли смѣяться. Послѣднее наше свиданіе было въ Петербургѣ; онъ пріѣхалъ на нѣсколько лѣтнихъ спектаклей. Я нашелъ его въ отелѣ Клея, больнаго и утомленнаго. У него разболѣлась нога и онъ съ трудомъ могъ сыграть два-три раза. Я спѣшилъ изъ Петербурга и не могъ даже побывать на этихъ спектакляхъ. Послѣ того, на еще разъ обмѣнялись письмами по постановкѣ моей комедіи, которая по такъ-называемымъ "независящимъ причинамъ" пойти не могла. Онъ все еще шутилъ, говоря мнѣ, въ одномъ изъ писемъ, что бенефиціантамъ со мною -- бѣда, хоть совсѣмъ отказываться отъ всякихъ сношеній; до такой степени часты бываютъ "сюрпризы!"

И вотъ, вдалекѣ отъ Россіи, надѣясь на возвратъ здоровья, я не разъ вспоминалъ достолюбезнаго комика и сбирался посѣтить его въ Москвѣ и въ уборной, и у него на дому, поразспросить его хорошенько про старину и попросить позволенія пообширнѣе побесѣдовать объ немъ съ публикой. Мнѣ казалось, что Василій Игнатьевичъ способенъ пережить всѣхъ насъ: такъ сильно билъ въ немъ ключъ жизни. Ничего не слышно было о его болѣзненности, дряхлости, приближеніи послѣдней катастрофы... Смерть налетѣла и взяла его, какъ двѣсти лѣтъ назадъ того геніальнаго антрепренера, который пряно съ представленія "Мнимаго больнаго" легъ въ гробъ!...

Теперъ скажу свое заключительное слово на вопросъ: что представляла собою игра Живокини и какое она имѣла художественно-историческое значеніе для русской сцены?