Выше я уже замѣтилъ, что Живокини не былъ "типистомъ" и "гримомъ", что онъ не могъ вполнѣ отрѣшиться отъ присущаго ему комическаго рода. Мнѣ кажется это не произвольный выводъ. Его игра, какъ я выразился была, игра "мотивовъ", т. е. настроеній, сценъ, положеній и діалоговъ,-- игра, имѣющая главною цѣлью "зрѣлище", а не объективную правду строго-обособленнаго, конкретнаго лица. Такое творчество можетъ не удовлетворять новѣйшую театральную залу; но оно имѣетъ крупное значеніе въ исторіи комедіи и до сихъ поръ свое блистательное примѣненіе на Западѣ. Не даромъ Василій Игнатьевичъ прозывался "Живокини" и былъ несомнѣннаго итальянскаго происхожденія, хотя -- и русскій человѣкъ-москвичъ съ головы до пятокъ. Кровь, инстинкты, пошибъ лица, жестовъ и тона -- все въ немъ напоминало многовѣковую италійскую и римскую комедію, принявшую въ эпоху Возрожденія законченныя формы такъ-называемой "Comedia del'arte", которую, иначе звали "слово-обильной комедіей" -- "Comedia a bracca" (отъ выраженья parlari или dire abraccia -- болтать). Эта комедія, вмѣстѣ съ импровизаціей -- conditio sine qua non ея-существованія -- выработала нѣсколько общихъ забавныхъ, полусатирическихъ, полуфантастическихъ типовъ, которые видоизмѣнялись, смотря по мѣстности, эпохѣ и даже актерамъ; но въ сущности оставались тѣми-же коренными типами итальянской расы и культуры. Ихъ общность и выработанная типичность, незнавшая личнаго, индивидуальнаго обособленія, я превратила ихъ въ такъ-называемня маски. И мы имѣемъ цѣлую галлерею комическихъ видовыхъ образчиковъ: Панталоне и Кассандра, благородныхъ отцевъ, Бригеллу, Арлекина, Пьерро и Криспина -- плутоватыхъ, неуклюжихъ или блестящихъ слугъ;-- доктора-педанта, Скарамуччіо -- бахвала и хвастуна, вмѣстѣ съ видоизмѣненіемъ своимъ Капитаномъ и т. д. и д. д. Въ безчисленныхъ комедіяхъ, отличныхъ между собою по сюжету, являлись всегда одни и тѣ же лица. Ихъ общій характеръ, въ главныхъ чертахъ, сохранялся на протяженіи вѣковъ, сохранялись и главныя положенія, сцены, діалоги и монологи, т. е. мотивы и зрѣлища. Вотъ такой-то "маской", въ новѣйшемъ ея видоизмѣненіи, и былъ Василій Игнатьевичъ въ коренномъ своемъ амплуа. Въ немъ мы имѣли нѣсколько масокъ -- и Панталоне, и Бригеллу, и Скарамуччіо, и Капитана, т. е. разновидности комической натуры, сотканной изъ слабостей и смѣшныхъ качествъ довольной и самодовольной-буржуазіи, вмѣстѣ съ безпечнымъ и веселымъ отношеніемъ къ жизни. Европейская вѣковая комедія врядъ-ли гдѣ на Западѣ имѣла, въ періодъ отъ 30-хъ до 60-хъ годовъ болѣе блестящаго представителя, чѣмъ Живокини. Я могу его сравнивать только съ новѣйшими комиками-буффами Европы, какихъ я видалъ и знавалъ въ послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ. Родство Живокини съ ними бросалось сразу въ глаза. Начать съ того, что даровитѣйшая "маска" Пале-Рояля, покойная Тьерре, была вылитый Василій Игнатьевичъ только въ женскомъ платьѣ. Затѣмъ идетъ цѣлая вереница палерояльскихъ комиковъ: Жоффруа, Леритье, Равель, Брассёръ, Жиль-Перецъ. Всѣ они изображаютъ, вотъ уже 20. слишкомъ лѣтъ -- одни и тѣ-же типы и одни и тѣ же почти положенія, и не теряютъ отъ этого своего достоинства. Да и кто такое -- первые комики всѣхъ европейскихъ народностей, какъ не Панталоне на подкладкѣ Криспина, т. е. буржуа во всемъ ихъ блескѣ и во всей ничтожности? Всѣ они, т. е. и Жоффруа, и Прадо, и Нейманъ, и Гельмердингъ, и Матрацъ, и Блязель, и Уэбстеръ, всѣ они -- родные братья Живокини. Онъ ихъ родичъ въ полнѣйшемъ смыслѣ слова. Позволю себѣ сказать здѣсь въ печати то, что я не разъ говорилъ, глядя на игру его: Живокини былъ единственный русскій актеръ, которому стоило только перемѣнить языкъ, чтобы цѣликомъ перенести себя на любую западную сцену и сдѣлаться тамъ первымъ комикомъ. Европейскій зритель принялъ-бы его съ перваго же разу, какъ продуктъ своего комическаго искусства. Съ итальянскими же буффами имѣлъ Живокини дополнительное, семейное родство. Всего ярче увидалъ я это родство, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, глядя на игру лучшаго флорентинскаго "Стентерелло" (т. е. того же Бригеллу-Криспино-Пульчинеллу съ братіей) -- Рафаэля Ландини. Даже въ голосѣ нашелъ я сходные звуки и цѣлые переливы интонацій...

Нельзя, тысячу разъ нельзя относиться съ исключительной точки зрѣнія къ такимъ артистамъ, какъ покойный Василій Игнатьевичъ. Онъ и Щепкинъ -- вотъ двѣ силы, посредствомъ которыхъ русская сцена окончательно породнилась съ Европой. Не всѣ такъ смотрятъ на нашего перваго жизнеобильнаго коника-буффа; но мнѣ приводилось бесѣдовать въ Россіи съ людьми широкаго образованія, которые готовы были бы, какъ мнѣ сдается, подписать такое сужденіе о Живокини. Какими-бы чисто-русскими артистами ни была украшена наша бытовая сцена, печально было бы не воздать должнаго свидѣтельства тѣмъ бойцамъ русскаго театра, черезъ которыхъ наше искусство сливалось съ великой преемственностью міроваго движенія...

Римъ, февраль 1874 г.