"Вещественное доказательство", - подумал он, вышел на заднее крыльцо и присел на ступеньку.
Ночь пахнула ему в лицо свежестью.
Он уже не боялся больше за Калерию и ни чуточки не жалел Серафимы. Его нисколько не трогало то, что эта женщина пришла в такое безумство, что покусилась на убийство из нестерпимой ревности, из обожания к нему.
"Распуста! - выговорил он про себя то самое слово, которое выплыло у него в лесу, когда он там, дорогой в Мироновку, впервые определил Серафиму. - Злоба какая зверская! - толпились в нем мысленно приговоры. - Хоть бы одна человеческая черта... Никакой сдержки! Да и откуда?.. Ни Бога, ни правды в сердце! Ничего, кроме своей воли да бабьей похоти!"
Ему как будто стало приятно, что вот она теперь в его руках. Хочет - выдаст ее судебной власти... Большего она не заслуживает.
Это проскользнуло только по дну души, и тотчас взяло верх более великодушнее чувство.
"Выпущу завтра - и ступай на все четыре стороны. Дня не останусь с нею! Калерию Порфирьевну я должен оградить первым делом".
И с новой горечью и надеждой стал он думать о том, что без нее, без соблазна, пошедшего от этой именно женщины, никогда бы он не замарал себя в собственных глазах участием в утайке денег Калерии и не пошел бы на такой неблаговидный заем.
"Подлость какая! - чуть не вскричал он вслух. Ограбить девушку, оскорблять ее заочно, ни за что ни про что, ее возненавидеть, да еще полезть резать ей горло ножом сонной, у себя в доме!.."
Тут только наплыв нежной заботы к Калерии охватил его. Его умиление перед этой девушкой "не от мира сего" вызвало тихие слезы, и он их не сдерживал.