- Этак вы меня заставите, Василий Иваныч, подать прошение о выдаче мне медали за спасение погибающих.
- Ладно! Толкуйте! - крикнул Теркин, и его начало еще сильнее подмывать: выставить напоказ перед этими отличными ребятами-сотрудниками и приятелями - достоинства своего лесовода-мудреца.
- Ведь вот, господа, - он оторвал ветку от молодой сосенки, стоявшей около него, - для вас и для меня лес - известно что такое. Я вот сбираюсь даже удивить матушку-Россию своими делами по сохранению лесов; а ничего-то я не знаю. Да и профессора иного, который книжки специальные писал, приведи сюда - он наговорит много, но все это будет одна книжка; а у Антона Пантелеича каждое слово в глубь прозябания идет.
- Книжка! - перебил его Хрящев и еще ближе пододвинулся к ним. - Не извольте относиться к ней свысока. Откуда же и я-то извлек то, о чем маракую? Из книжек. Без науки ничего нет и быть не может в человеческом разумении.
- Нет, не из книжки, а из своего проникновения, из души. Вы влюблены, дружище, во все естество, в каждую былинку, в каждую козявку.
- Есть тот грех! Хе-хе!
Хрящев засмеялся и шутливо закивал головой.
Всем стало очень весело.
- Да вот, - указал Теркин, - хоть эта сосенка! Пари держу, что Антон Пантелеич до тонкости определит, сколько ей лет, так, на глазомер, а не под микроскопом.
- Ну, это не большая премудрость, Василий иваныч! Это каждый мужик бывалый знает.