Лицо Перновского становилось совсем красным, влажное от чая и душевного волнения. Глаза бегали с одной стороны на другую; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он видел, что попался в руки "теплых ребят", что они неспроста обсели его и повели разговор в таком тоне.
Окрик капитана, доставшийся ему два дня перед тем, угроза высадить "за буйство", все еще колом стояли у него в груди, и он боялся, как бы ему не выйти из себя, не нарваться на серьезную неприятность. Капитан способен был высадить его на берег, а потом поди судись с ним!
Будь в каюте другие пассажиры, он дал бы им сейчас отпор, какого они заслуживали; кроме лакея, в буфете никого не оставалось, а сумерки все сгущались и помогали обоим "наглецам", - так он уже называл их про себя, - продолжать свое вышучиванье.
Взглядом своих веселых и умных глазок капитан опять передал педагога Теркину.
- И где же вы изволите теперь начальствовать, Фрументий Лукич?
Слова были отменно вежливы, но тон показывал, куда пробирается тот "мужицкий приемыш", который нанес ему когда-то оскорбление.
- А вы, господин Теркин, куда изволите ехать и в каком звании состоите?
- Я вам за Василия Иваныча отвечу, - подхватил Кузьмичев. - Он в наше товарищество пайщиков поступает. Собственный пароходик у него будет, "Батрак", вдвое почище да и побольше вот этой посудины. Видите, ваш ученик времени не терял, даром что он из крестьянских детей.
- На здоровье!.. - выговорил Перновский.
Ему страстно захотелось кинуть "наглецу" что-нибудь позорящее. Он слыхал о притворном умопомешательстве Теркина, но не знал про то, что его высекли в селе.