Обидно Полине то, что у нее такая плохая комнатишка. Главное -- очень узка. И свет не попадает на ту стену, где висит зеркальце. На другую стену нельзя его повесить: мешает большущий шкап, где половина вещей господских. И все не знает она, что лучше: быть горничной или бонной. Комната у нее та же, теперешнюю горничную поместили в темном чуланчике, где передняя. Подавать кушанье, выносить и подметать было для нее "низко"; зато возиться беспрестанно с детьми -- тоже немалая каторга.
Не к тому ее готовили.
Нужды нет, что отец ее вышел из вольноотпущенных, но он управлял богатыми имениями в западном крае. Он всегда жил как барин, ездил в фаэтоне, играл в карты с исправниками и судебными приставами, женился на шляхтянке. Мать ей передала свое миловидное личико, и манеры, и говор. По-польски Полина много забыла в последние пять лет, как отец перебрался после смерти матери в Петербург; русский выговор у нее порядочный; но она до сих пор не замечает того, что у нее то и дело выскакивают разные польские и южнорусские обороты. Она еще говорит: "з Варшавы", или: "я скучала за вами", или: "провинциональный", и многое в том же роде. Но общий склад ее речи петербургский, и барыня хорошенько еще не заметила всех этих ошибок: иначе она взволновалась бы, как бы бонна не передала их детям.
Отлично помнит Полина житье в господских усадьбах, где ее отец -- управляющий -- помещался как настоящий барин. Имения принадлежали всегда большим господам, которые в них сами не живали.
Она помнит даже, -- ей тогда было лет шесть, семь, -- что мать езжала с ней кататься в коляске, на четырех лошадях, по две цугом, в шорах; кучер был одет в ливрею и хлопал предлинным бичом. Звук бича никогда не испарялся из ее памяти... Это хлопанье бича, передняя уносная пара рыжей масти с лисьими хвостами на хомутах -- по венгерско-польской моде, соединялись в ее памяти с простором полей и зелеными дубовыми рощицами обширных барских "маетностей"...
Мать умерла, отец потерял место, "проворовался", как говорили дворовые, -- и это их слово Полина слышала не один раз. Брат учился в гимназии, его взяли и перевели вместе с нею в Петербург. Сначала кое-как перебивались, одно время даже и порядочно жили. Но среди этой, все еще полубарской обстановки, случилось дело...
Отец попал в "шайку", которую всю, почти до одного человека, переловили. В ней были и шантажисты, и даже подделыватели чужих подписей. Он векселей не фабриковал, но в вымогательстве по каким-то постыдным похождениям одного богатого барина действовал, хотя и не явно; его все-таки привлекли, сначала засадили, потом выпустили на поруки, потом опять засадили, и так до трех раз; кончили тем, что сослали его, за неимением явных улик, административно...
Полине пошел тогда четырнадцатый год. Она выучилась читать и писать красивым почерком, могла бойко повторять несколько заученных французских слов и на фортепиано играла по слуху два вальса, цыганские песни и вошедшие в моду у мелких актрис и кокоток опереточные фразы и куплеты...
Услали отца -- и с тех пор он как в воду канул. Она и до сих пор не знает, жив он или умер. Брата взял в приказчики в суровскую лавку один еврей из Перинной линии, а в ней приняли участие две дамы, патронессы одного общества, хотели поместить в фельдшерицы, да она оказалась слишком слабой в "русских предметах", и после разных поступлений, на два, на три месяца, в школы кройки, во "фребелички" и другие профессии, она попала в услужение. Брат ее Адам -- так его назвали при крещении, по желанию матери -- перешел на жалованье получше в модный магазин, на Литейной, стал рослым, красивым малым, широким в плечах, большим франтом и тайным кутилой. Она его всегда боялась, и он ей нравился всем. Считала она его за умницу и даже за "ученого". Он относился к ней насмешливо, иногда с покровительством. Когда она поступила в услужение, он почти перестал к ней ходить, срамил ее, чуть не прибил, как могла она унизиться до положения "холопки"? Потом явился к ней раз, под вечер, по заднему ходу, слегка выпивши, приласкал ее; потом занял у нее два рубля, конечно без отдачи, и стал ее подбивать, всячески доказывая, что жить в боннах, на жалованье горничной, совершенная нелепость.
-- С твоей мордочкой, -- говорил он ей, -- с манерами, да не найти хорошего места?