Но Полина все еще уклонялась. Оп целый день торчал в детской. Она глядела на него ласковее, несколько раз сделала ему глазки, позволила, невзначай, когда Миша поднял что-то с полу, около низкого кресла, где она сидела, пожать ей кончики пальцев. Но кадет делался все предприимчивее и в темном уголке хотел прижать ее...
Она кинула ему почти негодующе:
-- Что за дерзость!..
Но внутренно не рассердилась на него. Положим, можно было объяснить его бесцеремонный порыв тем, что он на нее смотрит как на бывшую горничную, которую он застал в том же доме. Любовные записки говорили о большом увлечении. Миша, нужды нет, что кадет, уже на возрасте; на несколько месяцев старше ее, выйдет в офицеры, наверное, в кавалерию... И теперь бы он ей нравился, да его кадетское пальтецо смешило ее. Он полный, пальтецо короткое и кушак, точно на женщине: все вместе как-то ее не настраивает...
На его записки она отвечает редко и очень сдержанно: два-три слова и непременно измененным почерком. Ей и хочется иногда написать побольше, выразить не любовь свою, а разные чувствительные вещи, вспомнить детство, высказать, как ее "благородные чувства" страдают от теперешнего положения, дать ему несколько советов насчет любовных влечений и показать ему, с какой девушкой он вступил в тайную переписку.
Миша провожал ее, когда она пошла гулять с детьми. Это было при его тетке. По лицу барыни Полина могла заключить, что та еще никаких подозрений не имеет.
Дорогой кадет не переставал надоедать ей своими нежностями и даже так приободрился, что предложил зайти "куда-нибудь" в кофейную или кондитерскую.
Полина отказала, хотя ей ужасно захотелось зайти...
На возвратном пути повстречался с ними ее брат Адам. Он шел такой франтоватый, в пальто с мерлушковым воротником и в высокой зимней шапке московского фасона.
Они поговорили. Полина "представила" ему кадета. Миша почему-то затруднился первым протянуть руку Адаму, скорее всего из нерешительности; а тот обиделся, -- Полина это заметила, -- глаза его зло заблестели, и он так строго спросил: