Она мысленно произнесла эти слова и не испугалась, не застыдилась их. "Настоящий почерк" -- это улика. Из нее Адам что-нибудь такое да устроит. Он неспроста взял к себе письма.
В первый раз в мозгу Полины поднялся вопрос: "Что называть хорошим поступком и что бесчестным, и можно ли от себя требовать разных тонкостей перед господами?"
Ведь она все-таки живет у "господ", а сама шляхтянка, ну, хоть дочь шляхтянки.
Ее совесть подсказала далее, что барыня добрая, принимала в ней участие, пробовала учить ее, наставить на хороший путь.
Но ведь все это -- "одна канитель". Учись, корпи, изнывай над шаловливыми детьми и дальше двадцати рублей жалованья не пойдешь. Да и двадцати никогда не получишь. Гувернантки из нее не сделают. Может, по-французски будет побойчее болтать, а "русским предметам" ни в жизнь она не научится! Нынче с педагогических курсов идут на четыреста рублей, а это выходит всего-то по тридцати рублей в месяц с небольшим. Попроще гувернантки живут за двадцать рублей, а то так "из-за пищи", за стол и квартиру, хуже, чем "она грешная".
По ее происхождению и воспитанию она из того же "звания", как и ее господа, но к ним она не может чувствовать то, что следовало бы быть благодарной, не замышлять ничего против них.
"Если из-за этого толстощекого Мишки, -- она так уже звала его про себя, -- выйдет хоть самомалейшая неприятность, она сейчас Адама за бока, и пускай он из всего извлекает что-нибудь выгодное для нее".
Полина не подумала о том, как это будут звать хорошие люди... Слово не пришло ей на ум. Да разве -- и то сказать! -- она стала сама первая делать глазки кадету или завлекать его? Нимало! Это она "хоть на духу" скажет. Как же его можно сравнивать с ее знакомым из топографского училища, из-за которого тоже ведь досталось ей от барыни. Вот из-за того стоило бы "пострадать" и нотацию выслушать.
Все эти вопросы дали ее душе оборот, неожиданный для нее самой.
Она задумалась о жизни "вообще".