-- Entrez!
-- Простите мой неловкій вопросъ; но вы такъ искренни... Какъ же это у васъ, у скромной сельской учительницы, получающей девятьсотъ франковъ въ годъ, на русскія деньги около тридцати рублей въ мѣсяцъ, накинутъ на мебель модный муселинъ liberty, съ равными бантами? Онъ дорого стоитъ. Значитъ, ради моды вы лишаете себя болѣе существеннаго?..
-- Ah, нѣтъ!-- искренно воскликнула Алиса.-- На распродажѣ купили, восемьдесятъ сантимовъ метръ. Это сколько на ваши деньги?
-- Тридцать-четыре копѣйки аршинъ съ четвертью.
-- Можно?
-- Пожалуй и можно!..
-- А зато какъ" нарядно!-- Алиса окинула комнату довольнымъ взглядомъ.-- Кто ни взойдетъ -- унесетъ пріятное впечатлѣніе о жизни трудовыхъ, одинокихъ сиротъ. Маленькимъ это западаетъ въ голову навсегда. Les bonnes faèons introduisent les bons sentiments, и мы, учительницы, должны подготовлять une démocratie aimable; такъ говорится и въ этой доброй книжечкѣ.
"Эта книжечка" начинала меня раздражать, какъ "Goudron Guillot", какъ всякія французскія панацеи отъ всякихъ золъ. Сана же учительница, съ ея стремленіемъ во всемъ къ модѣ, уже не казалась мнѣ смѣшноватой. Наоборотъ -- она трогала меня все болѣе. Столько искренности, житейской правды исходило изъ этой маленькой, сѣренькой фигурки.
Алиса пошла меня провожать за вокзалъ. Люси только любезно проговорила:
-- Au revoir, chère madame!-- и свела меня съ лѣстницы.