Что можно личномъ горемъ не страдать
И плакаты честными слезами"!
Этотъ мотивъ міровой скорби не представляетъ собою перепѣва тѣхъ же европейскихъ мотивовъ; глубокая грусть, которая сквозитъ въ этой русской печали, непосредственно связана съ содержаніемъ всего монолога Миши; авторъ, стараясь, устами Миши, пободрѣе закончитъ эпизодъ, завершить идейно это трогательное въ. своей сердечности изліяніе, вызванное въ немъ чистыми образами своихъ учителей, вспоминаетъ о "богатыряхъ до-историческаго вѣка", спасавшихъ Россію, и съ горькой ироніей убѣждаетъ Hfe сомнѣваться въ ихъ существованіи,--
"Когда и въ наши дни выносятъ на плечахъ
Все поколѣнье -- два, три человѣка".
Глубокая любовь въ родинѣ, характеризующая Некрасова, можетъ быть, именно потому такими же глубокими корнями держалась въ его сердцѣ, что онъ болѣе, чѣмъ кто-либо другой, пострадалъ въ дѣтствѣ и юности отъ остраго противорѣчія между идеалистическимъ настроеніемъ, переданнымъ ему матерью, и грубой дѣйствительностью, угнетавшею молодую жизнь въ отцовскомъ домѣ и на улицахъ холоднаго Петербурга. "Muss man sich nicht erst hassen, wenn man sich lieben muss",-- говоритъ великій нѣмецкій индивидуалистъ. Этотъ психическій законъ въ полной мѣрѣ оправдался на Некрасовѣ: трудно указать на другого поэта, въ строфахъ котораго любовь въ родинѣ и ненависть въ проникающему ее злу звучали бы столь глубокими созвучными аккордами, какъ, у него, напримѣръ, въ стихотвореніи уНеизвѣстному другу". Горько сѣтуетъ онъ, вспоминая здѣсь о мучительной борьбѣ дѣтства и молодости, о томъ, что долгій гнетъ поселяетъ въ душѣ "привычки робкой тишины":
"Какъ мало зналъ свободныхъ вдохновеній
О, родина, печальный твой поэтъ!"
Богатый синтезъ въ этомъ словѣ тишина, за которою на громадномъ пространствѣ тогдашней Россіи не слышно было страданій "терпѣніемъ изумляющаго народа". Съ болью останавливается поэтъ на той мысли, что онъ "шелъ въ цѣли колеблющимся шагомъ, прикованный привычкой и средой" въ минутнымъ благамъ жизни, что онъ не жертвовалъ собой для достиженія цѣли, почему, какъ онъ думаетъ, пѣснь его пролетѣла безслѣдно и не дошла до народа.
Мы теперь знаемъ, что тишина не заглушила этой пѣсни, какъ не заглохла въ Некрасовѣ и любовь въ родинѣ, когда онъ, ища примиренья съ горемъ, бродилъ за "дальнимъ Средиземнымъ моремъ", подъ яркимъ южнымъ небомъ: