Какъ именно совершается этотъ процессъ претворенія дѣйствительности въ художественное произведеніе -- давно и напрасно стараются выяснить критики всѣхъ вѣковъ и народовъ. Существуетъ множество опредѣленій, болѣе или менѣе удачныхъ или неудачныхъ, самое внимательное разсмотрѣніе которыхъ никогда не приводило въ ясному пониманію сущности творческаго процесса; тѣмъ болѣе безплодными оказывались всѣ попытки построить теорію искусства такъ, чтобы путемъ простой дедукціи можно было установлять рядъ руководящихъ правилъ, годныхъ для поэтовъ и ихъ, критиковъ. Въ самомъ дѣлѣ, что можно въ этомъ смыслѣ вывести для первыхъ или вторыхъ даже изъ приведенной выше общей формулы, шире другихъ охватывающей изслѣдуемый нами процессъ: "дѣятельность поэта сводится въ непосредственному воспріятію жизни и затѣмъ въ отраженію въ произведеніи того общечеловѣческаго содержанія и значенія ея, которому онъ далъ въ произведеніи искусства новую самостоятельную жизнь"? И однако, выучить этому чуду никого нельзя; это настолько же невозможно, насколько немыслимо указывать человѣку въ его безсознательной психической дѣятельности въ тѣхъ глубинахъ, куда не достигаетъ сознаніе, тѣ или другіе рецепты мышленія или чувствованія.
Тѣмъ не менѣе, поэтъ не можетъ не творить, а настоящій критикъ тоже удовлетворяетъ живущей въ немъ глубокой потребности духа, изслѣдуя критически художественное произведеніе. Разумѣется, какъ и въ древнія времена, такъ и нынѣ чудо искусства совершается двумя путями: наитіемъ и подражаніемъ. Поэтъ, съ одной стороны,-- прорицатель, вдохновленный свыше, съ другой стороны -- воспроизводитель наблюденнаго. Онъ говоритъ, потому что долженъ высказать то, что въ немъ назрѣло, что запало въ его душу изъ жизни, и высказываетъ это тонами, цвѣтами и формами этой жизни. Но именно то же и такъ же дѣлаетъ критикъ, для котораго въ большинствѣ случаевъ художественное произведеніе или самъ поэтъ -- только отправный пунктъ.
Это подобіе, въ геометрическомъ смыслѣ слова, творчества какъ поэта, такъ и художественнаго критика, за невозможностью рецептовъ, съ особой силою указываетъ на необходимость для той и другой дѣятельности одного основного условія. Это условіе -- искренность.
Искренность воспріятія, искренность переживанія, искренность воспроизведенія. Вотъ три фазиса всякой художественной дѣятельности. Вотъ почему Тассо, какъ и всякій поэтъ, умѣя выразить свое горе, находитъ одновременно утѣшеніе и наслажденіе въ творческомъ процессѣ: эта способность умиротворять и давать одновременно наслажденіе сообщаетъ глубокій интересъ той сѣрой дѣйствительности, которою овладѣлъ поэтъ или критикъ на радость читателю и цѣнителю.
I.
Достаточно этихъ бѣглыхъ замѣчаній, чтобы понять неизбѣжность и справедливость того строгаго запроса, который особенно настойчиво предъявляется въ поэту-лирику, какимъ былъ Некрасовъ,-- того требованія отъ него искренности и цѣльности въ данный творческій моментъ, которое съ такой настойчивостью ставилось ему при жизни и постоянно выдвигается вотъ уже 25 лѣтъ послѣ его смерти, какъ только ставится вопросъ о значеніи его поэзіи, какъ поэзіи. Не легко сразу указать на другого поэта, относительно котораго въ такой степени, какъ это было по поводу Некрасова, раздѣлялись бы мнѣнія и современниковъ, и потомковъ. Не прошло восьми лѣтъ послѣ смерти поэта, какъ очень напоминавшій Бѣлинскаго своей горячностью философъ-публицистъ Вл. С. Соловьевъ, перечитывая "Послѣднія пѣсни" Н. А. Некрасова, произнесъ въ частномъ письмѣ стихотворный ему приговоръ, нашедшій себѣ затѣмъ мѣсто въ собраніи сочиненій Соловьева:
"Восторгъ души -- разсчетливымъ обманомъ
И рѣчью рабскою -- живой языкъ боговъ,
Святыню музъ -- шумящимъ балаганомъ
Онъ замѣнилъ и обманулъ глупцовъ".