Сущность отношеній между этими двумя типами сводится къ безграничному повиновенію одного и властно-ироническому приказыванію другого. Суть разсказа -- въ томъ, что зависящій въ деревнѣ отъ всякихъ случайностей природы, во всѣхъ отношеніяхъ ничѣмъ не обезпеченный землелѣцъ, какъ вѣтромъ выметается въ городѣ послѣ той или другой бѣды, не дающей ему вновь подняться. Не случись падежа, случись пожара, не случись недорода, не случись болѣзни, и т. д., и т. д., не попалъ бы онъ и въ городъ, не попалъ бы въ новую кабалу къ своему же городскому брату.
Успенскій приводитъ выдержки изъ стенографическаго судебнаго отчета, иллюстрируя подливными выраженіями Ивана Горюнова постигшую его въ городѣ бѣду. Какъ и "Ванька ражій", онъ, живя въ половыхъ въ гостинницѣ, прозѣвалъ уже не пять тысячъ, а девяносто-три тысячи рублей. За честное поведеніе "господинъ", повидимому купецъ, ставшій пощедрѣе Некрасовскаго, подарилъ Ивану Горюнову золотые часы съ цѣпочкой, "за то, молъ, что деньги всѣ остались въ цѣлости". Такъ разсказывалъ Иванъ хозяину, объясняя, что купецъ далъ ему на вокзалѣ 25 рублей деньгами и еще три рубля. Посмѣялся надъ Иваномъ хозяинъ: "Не умѣешь ты деньги наживать!" -- и при первомъ случаѣ не задумался навести Ивана на умъ-разумъ. Въ результатѣ, убійца проѣзжаго, Иванъ Горюновъ, выйдя на свободу, такъ и не избѣгъ каторги.
Подробно останавливается Успенскій на этихъ ужасающе-простыхъ отношеніяхъ слугъ и хозяевъ изъ одной и той же крестьянской среды, перенесенныхъ въ городъ не удалымъ въ нѣкоторомъ смыслѣ "авось", а трагическимъ "не случись", при полномъ отсутствіи сознанія или чувства какой-либо отвѣтственности какъ за дѣланіе, такъ и за недѣланіе.
"А вѣдь такихъ Ивановъ Горюновыхъ,-- пишетъ Успенскій,-- уже въ настоящее время можно считать на Руси сотнями тысячъ, а въ будущемъ, если только народная жизнь будетъ такъ же, какъ и до сихъ поръ, оставаться въ условіяхъ царствующей и въ ней, и внѣ ея неурядицы -- Ивановъ Горюновыхъ будетъ тьма, тьма темъ, тьмы темъ пролетаріата, выброшеннаго разстройствомъ деревенскаго быта и духа, готоваго подчиниться въ чуждой ему средѣ всевозможнымъ вліяніямъ съ наивностью ребенка, не имѣющаго возможности знать и понимать, что въ этихъ вліяніяхъ зло, что добро,-- словомъ, пролетаріата, который съ наивностью ребенка можетъ однимъ и тѣмъ же молоткомъ и одной и той же рукой прибить задвижку по приказанію "гостя" и разбить тому же гостю голову по чьему-нибудь другому указанію и наставленію".
"Не знаю, скоро ли интеллигентный человѣкъ,-- прибавляетъ Успенскій,-- отвоюетъ для деревни право пещись не о единомъ хлѣбѣ. Это его обязанность, и другой обязанности нѣтъ у русскаго интеллигентнаго человѣка. Конечно, сперва ему необходимо отвоевать это право и для себя... Очевидно, что и то, и другое -будетъ не скоро".
Такъ думалъ еще въ шестидесятыхъ годахъ и Некрасовъ,-- и Полонскій прозвалъ его за это "вѣщимъ".
III.
Если прослѣдить творчество Некрасова на пространствѣ трехъ десятилѣтій, съ 1846 года по 1877-ой, то естественно опредѣлятся три періода, которые, будучи въ общемъ одной цѣлой поэтической жизнью, все-таки носятъ на себѣ каждый особыя черты.
Обыкновенно критика очень строго относится къ произведеніямъ Некрасова, имѣющимъ характеръ сатиры; какъ вѣрно подмѣтилъ K. К. Арсеньевъ въ своихъ "Критическихъ этюдахъ", въ сатирахъ Некрасова одинъ общій недостатокъ: явное преувеличеніе при слабости содержанія -- и наклонность шутливо относиться къ предмету, который по большей части выбранъ очень серьезно. Эта черта, свойственная преимущественно стихотвореніямъ перваго и третьяго періода Некрасова, почти совсѣмъ исчезаетъ во второмъ -- гдѣ, какъ, напримѣръ, въ "Дешевой покупкѣ", звучатъ почти трагическія ноты. Нельзя не сказать, что поэтическія, въ собственномъ смыслѣ слова, красоты рѣдки въ сатирахъ Некрасова, страдающихъ обыкновенно прозаичностью стиха и растянутостью изложенія. Въ этомъ отношеніи небольшія сатирическія вещи перваго періода, въ родѣ "Колыбельной пѣсни", "Нравственнаго человѣка", "Прекрасной партіи", "Маши" и другихъ, стоятъ безконечно выше цикла "Пѣсней о свободномъ словѣ", "Балета" и многихъ мѣстъ изъ "Медвѣжьей охоты" и изъ "Русскихъ женщинъ". Объясняется это очень просто тѣмъ, что до шестидесятыхъ годовъ въ Некрасовѣ вырабатывался еще публицистъ-лирикъ. Въ юношескіе годы сатирическій и лирическій элементы его поэзіи еще не дифференцировались достаточно, и въ сатирѣ слышится скорѣе сочувствіе, напримѣръ, къ Машѣ-бѣдняжкѣ, чѣмъ сарказмъ. Во второмъ періодѣ главенствуетъ, собственно, лирика, поднимая на могучихъ крыльяхъ мотивы гражданской скорби; это -- обычное явленіе въ тѣхъ лучшихъ пьесахъ Некрасова 60-хъ годовъ, которыя я назвалъ бы образцами лирической публицистики, таковы: "Тишина", "Морозъ красный носъ", "Парадный подъѣздъ", "Пѣсни Еремушки", "Крестьянскія дѣти", "Въ деревнѣ", "Власъ", "Орина жать солдатская" и др.
Во всѣхъ этихъ пьесахъ, при цѣлостности настроенія и глубинѣ публицистической идеи, постоянно въ началѣ или въ серединѣ, а чаще во второй половинѣ, лирическое вдохновеніе вдругъ заполоняетъ душу поэта и читателя, открывая передъ нимъ широкое обобщеніе основной идеи, проникнутое захватывающе-глубокихъ чувствомъ: