Тамъ, далеко, среди нихъ, въ "пустынѣ бѣлой", жилъ и умеръ и зарытъ "гордый мученикъ", который жилъ и страдалъ, и "свободы не дождался", только затѣмъ,
-- "Чтобъ человѣкъ не баловался"...
Этой поэмой и слѣдующей за нею "Тишиною" открывается гражданское служеніе Некрасова. "Тишина", какъ мы уже знаемъ, вся цѣликомъ можетъ служить образцомъ того Некрасовскаго стиля, который съ этихъ поръ, въ "Убогой и нарядной", въ "Размышленіяхъ у параднаго подъѣзда", въ "Пѣсняхъ Еремушки" и т. д., уже не оставляетъ Некрасова. Зато, до поры до времени, оставилъ его старый мучитель демонъ, "демонъ безсонныхъ ночей ", и поэтъ догадывается -- почему:
"Иль потому не приходишь,
Что ужъ доволенъ ты мной?"
Хотя уже три года не посѣщалъ Некрасова его демонъ, но онъ напрасно, въ шестидесятомъ году, поторопился заключить, что демонъ имъ доволенъ. Стояло поэту вспомнить дѣтство Валежникова, въ имѣющей всѣ признаки автобіографіи пьесѣ: "На Волгѣ", какъ дрогнуло въ немъ сердце при мѣрномъ, похоронномъ крикѣ, донесшемся къ нему изъ гурьбы бурлаковъ, которые шли по берегу Волги,--
"Почти пригнувшись головой
Къ ногамъ, обвитымъ бичевой"...
Вспомнилъ поэтъ свою ярославскую молодость на берегу Волги, вспомнилъ костеръ бурлаковъ, ихъ неторопливый разговоръ,--
"Лохмотья жалкой нищеты,