"Строго, отчетливо, честно".
Несомнѣнно, что всѣ эти три нарѣчія меньше всего указываютъ за принципъ искусства для искусства; вырази мысль свою какъ можно опредѣленнѣе и вѣрнѣе; вотъ рецептъ, который даетъ Некрасовъ, опираясь, такъ сказать, на Шиллера и притомъ въ полномъ соотвѣтствіи съ общимъ направленіемъ литературнаго движенія шестидесятыхъ годовъ; на первомъ планѣ у Некрасова -- служеніе правдѣ въ искусствѣ,-- принципъ, къ которому пришелъ въ концѣ своей дѣятельности еще Бѣлинскій, и который составлялъ основу дѣятельности Добролюбова: задавая вопросъ о томъ, "когда же придетъ настоящій день?" -- Добролюбовъ отчетливо представлялъ себѣ, какія именно явленія и въ какихъ очертаніяхъ освѣтитъ ихъ чаемый имъ дневной свѣтъ. Такое строгое отношеніе Некрасова къ своей поэзіи, отъ которой онъ требовалъ отчетливости и честности, не только въ идеѣ, но и въ формѣ, и вызвало тотъ энтузіазмъ, который проявился съ такой силой на могилѣ Некрасова, гдѣ, какъ извѣстно, возникъ споръ о томъ, не выше ли онъ Пушкина. Здѣсь коренится, вѣроятно, разгадка того явленія, что рукописи Некрасова, которыя пока мало извѣстны и еще не изучены, рѣзко отличаются отъ черновыхъ набросковъ Пушкина незначительнымъ сравнительно количествомъ поправокъ; надо надѣяться, что юбилейная ярославская выставка дастъ много новаго матеріала но этому вопросу,-- пока же этотъ отдѣлъ біографическихъ данныхъ о жизни и дѣятельности Некрасова чрезвычайно бѣденъ. То, что имѣется, позволяетъ пока только a priori заключать, что Некрасовская чеканка стиха сводилась именно въ наиболѣе вѣрному воспроизведенію идеи, а не въ отдѣлкѣ именно формы; въ виду этого можно предположить, что смолоду Некрасовъ много работалъ надъ формой въ этомъ смыслѣ и сталъ хозяиномъ въ этой своей области, сравнительно болѣе узкой, чѣмъ широкая по богатству настроеній форма Пушкинскаго стиха.
Виртуозы формы, какъ, напримѣръ, Алексѣй Толстой, въ противоположность Некрасову, открыто исповѣдовали, и мыслью, и дѣломъ, старый, еще Платоновскій принципъ отысканія во внѣ и воспроизведенія въ искусствѣ тѣхъ предвѣчныхъ формъ, въ которыхъ живутъ божественныя идеи.
"Тщетно, художникъ, ты мнишь, что твореній своихъ ты создатель,
Вѣчно носились они надъ землею, незримыя оку"...
Совѣтуя напрягать сильнѣе "душевный слухъ и душевное зрѣніе" для того, чтобы подслушать неземныя рыданья и уловить невидимыя формы и неслышимыя сочетанья словъ, А. Толстой то воритъ поэту, что предъ нимъ, окруженнымъ мракомъ и молчаніемъ, слѣпымъ, подобно Гомеру, и глухимъ, подобно Бетховену, вдругъ:--
"Выйдутъ изъ мрака все ярче цвѣта,-- осязательнѣй формы.
Стройныя словъ сочетанья въ ясномъ сплетутся значеньи".
Несомнѣнно, что для поэтовъ того и другого направленія одинаково необходимъ тотъ подъемъ душевной дѣятельности, безъ котораго творчество немыслимо; поэтому, говоря не о формѣ, а о сущности, Некрасовъ пишетъ:
"Въ первомъ наитіи сила,