И вѣрилъ я ему тогда,
Какъ вѣщему пѣвцу страданій и труда!"
-- прибавляетъ Полонскій. Престарѣлый Яковъ Петровичъ слышалъ шумъ молвы, кричавшей о дѣятельности почившаго поэта, "что это были все слова -- слова -- слова"; что онъ только "тѣшился" кодырпой литературною игрою; что двигателями Некрасова были "то зависть жгучая, то ледяной разсчетъ",-- рѣшительно выступаетъ на защиту его.
"Предъ запоздалою молвой,
Какъ вы, я не склонюсь послушной головой;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Молва и слава -- два врага;
Молва мнѣ не судья, и я ей не слуга"...
-- вотъ общая формула независимаго мнѣнія, о непреложности которой "ужъ столько разъ твердили міру", и тѣмъ не менѣе до сихъ поръ многіе и многіе продолжаютъ при имени Некрасова черпать изъ "запоздалой молвы" самыя недостовѣрныя, хотя и безразличныя въ сущности свѣдѣнія, чтобы, осуждая человѣка, попасть въ поэта. Мы не займемся опроверженіемъ такихъ "личныхъ" обвиненій, недостойныхъ памяти поэта. Ставя на первый планъ, по приведеннымъ выше основаніямъ, а не съ точки зрѣнія защиты Некрасова, искренность его какъ поэта и его цѣлостность какъ дѣятеля на этомъ поприщѣ, мы несомнѣнно должны считаться со сложными и многообразными вліяніями, среди которыхъ протекала эта дѣятельность. Некрасовъ пережилъ сознательно, и уже работая въ литературѣ, 40-ые, 50-ые, 60-ые и 70-ые годы. Высоко подняла его на широкомъ хребтѣ волна 40-хъ годовъ еще на чужомъ кораблѣ, подъ управленіемъ опытнаго кормчаго, "неистоваго Виссаріона"; повиснувъ, въ слѣдующій за ними историческій моментъ, надъ разверзшейся черной глубиною, онъ самъ схватился за руль и вновь на шумящемъ и пѣнистомъ гребнѣ 60-хъ годовъ плылъ уже самостоятельно! сквозь буруны и между камней, къ берегу, усмотрѣнному имъ вдазв. Здѣсь, на твердой почвѣ, въ 70-хъ годахъ, наблюдаетъ онъ ту русскую сумятицу, которая вѣчно бьется о берегъ,--
"Какъ волны объ утесъ".