Читатель уже настроенъ сообразно намѣреніямъ поэта, и слѣдующіе затѣмъ куплеты звучатъ потому чисто плясовымъ мотивомъ:
"Я былъ престранныхъ правилъ:
Поругивалъ балетъ", и т. д.
А между тѣмъ это не хорей, а самый обыкновенный ямбъ, и весь секретъ -- въ томъ, что онъ хотя и трехстопный, какъ непосредственно предшествующій ему анапестъ, но каждая стопа изъ трехсложной превратилась въ двухстопную.
Эта возможность внезапно оживлять стихъ, не измѣняя метрическаго облика его, очевидно, была особенно удобна для Некрасова, весьма склоннаго въ такъ называемому вольному стиху, которымъ писали Богдановичъ, Крыловъ и др.; это давало ему возможность среди стиховъ, которые онъ самъ называлъ "тягучими", внезапно переходить въ болѣе живой тонъ, или давать при случаѣ неожиданно пѣсню въ народномъ стилѣ. Послѣднее особенно важно для его характеристики,-- а именно, умѣнье написать настоящую и въ то же время художественную русскую пѣсню; такова, напр., "Пѣсня убогаго странника" въ "Коробейникахъ", гдѣ оригинально чередуется анапестъ съ дактилемъ, такъ что не только въ содержаніи, но въ самой музыкѣ стиха чувствуются какъ бы вопросъ и отвѣтъ, передается впечатлѣніе встрѣчи:
"Я хлѣбами иду -- что вы тощи, хлѣба?
Съ холоду, странничекъ, съ холоду".
Таковы: "Голодная", "Соленая", "Кому на Руси жить хорошо" и въ той же поэмѣ -- всѣ почти пѣсни о "счастьѣ женскомъ"; особенно выдѣляется неподражаемая въ своей безыскусственности пѣсня Матрены:
"Спится мнѣ, младешенькѣ, дремлется,
Клонитъ голову на подушечку;