Младшая дочь Вольнова, Марія, осталась послѣ гибели своего отца малолѣткомъ; ее пріютила и взяла къ себѣ Александра Петровна, бабушка поэта Полежаева. Марія Михайловна осталась дѣвицею и пользовалась большою довѣренностью своей барыни, которая, уѣзжая нерѣдко въ столицы, оставляла Марію Михайловну на это время домоправительницею.
Катастрофа, приведшая къ гибели какъ самого бурмистра, такъ и его барина, заключалась въ слѣдующемъ.
Раздраженный поступками своего старшаго брата, Юрія Николаевича, Леонтій Николаевичъ подозрѣвалъ въ соучастіи въ его интригахъ и мать. Въ 1816 г. онъ не поѣхалъ изъ своего имѣнія Покрышкина къ матери въ Рузаевку на 25-е декабря лично поздравить ее съ днемъ ея рожденія, а ограничился тѣмъ, что послалъ ей поздравительное письмо со своимъ любимцемъ и управляющимъ, Михаиломъ Вольновымъ. Былъ сильный морозъ до 40 градусовъ. Вольновъ по дорогѣ заѣзжалъ отогрѣваться въ два кабака: въ Саранскѣ и въ Голицинѣ, а къ Александрѣ Петровнѣ явился съ поздравленіемъ въ пьяномъ видѣ, при чемъ затерялъ поздравительную записку. Доложили о пріѣздѣ посланнаго изъ Покрышкина. Новорожденная Александра Петровна вышла къ Вольнову сама -- спросить, почему же не пріѣхалъ поздравить ее самъ сынъ? Вольновъ отвѣчалъ, что баринъ занемогъ, а записку онъ-де, Вольновъ, затерялъ. Разсерженная Александра Петровна замѣтила: "Пьяница пьяницу прислалъ". Сестра Леонтія Николаевича, Маргарита Николаевна, немедленно сообщила брату этотъ отзывъ о немъ матери въ запискѣ, которую послала съ тѣмъ же Вольновымъ. Эта фатальная записка и послужила причиною катастрофы. Получивъ ее, Леонтій Николаевичъ счелъ долгомъ приказать Волнова высѣчь -- въ первый разъ въ жизни. Послѣ наказанія, Вольновъ, еще не протрезвившись отъ старой выпивки и не отдохнувъ съ дороги, выпилъ съ горя еще цѣлый штофъ водки и завалился спать на лежанку, которая, благодаря жестокимъ морозамъ, была сильно натоплена. Вольновъ тутъ и померъ, вѣроятно, отъ разрыва сердца. На похороны его пріѣхали зятья: священникъ и дьячекъ. Похоронивъ тестя, они просили у Леонтія Николаевича на путевые расходы 25 р., въ которыхъ онъ имѣлъ неосторожность имъ отказать. Проѣзжая чрезъ Саранскъ, духовныя особы нашли совѣтчиковъ и стали требовать себѣ уже ЗОО р. подъ угрозою начать дѣло. Но послѣдовалъ опять отказъ. Началось уголовное дѣло по обвиненію Леонтія Николаевича въ "умерщвленіи "своего крѣпостнаго крестьянина. Дѣло пошло по инстанціямъ.
По тогдашнимъ временамъ засѣчь своего крестьянина не считалось ни злодѣйствомъ, ни даже дѣломъ безнравственнымъ. Но такъ какъ жестокія наказанія все-таки воспрещались правительствомъ, и за злоупотребленія помѣщичьею властію полагалась законная кара, то дѣла такого рода были находкою для судейскихъ и подьячихъ, какъ предлогъ для "кормленія". Дѣло о смерти Вольнова, пойди оно обычнымъ теченіемъ, тянулось бы много лѣтъ и закончилось бы обычною резолюціею: "предать водѣ Божіей и, почисливъ рѣшеннымъ, сдать въ архивъ", или -- самое большее барина оставили бы въ подозрѣніи. Но въ данномъ случаѣ происшествіе осложнялось тѣмъ, что истцами были не какіе-либо безгласные рабы-крестьяне, не имѣвшіе никуда доступа, но духовныя лица, многочисленной и вліятельной корпораціи, упорно отстаивающей "своихъ". Еще неблагопріятнѣе для судьбы Леонтія Николаевича было то, что въ Пензѣ, въ уголовной палатѣ которой производилось его дѣло, въ то время состоялъ губернаторомъ необычное лицо, Михаилъ Михайловичъ Сперанскій. 30-го августа 1816 года онъ былъ назначенъ пензенскимъ гражданскимъ губернаторомъ.
Насчетъ личности Сперанскаго господствовали въ то время нѣкоторыя недоразумѣнія: поповичъ, мистикъ и легистъ по самой натурѣ, Сперанскій никогда не испытывалъ особенной любви къ угнетенному крѣпостному народу и въ своемъ этическомъ міропониманіи руководился чисто абстрактнымъ идеаломъ юридической справедливости. Тѣмъ не менѣе, и народъ, и душевладѣльцы считали Сперанскаго безъ всякаго основанія противникомъ крѣпостнаго права. Въ Нижнемъ, во время его ссылки, расходившіеся дворяне едва не убили его. За то, какъ свидѣтельствуетъ біографъ Сперанскаго, графъ М. А. Корфъ ("Жизнь гр. Сперанскаго", т. II, гл. IV, стр. 125), по пріѣздѣ Сперанскаго губернаторомъ въ Пензу, многіе помѣщичьи крестьяне тоже по недоразумѣнію служили за него заздравные молебны и ставили свѣчи. Полагали, что, дослужившись изъ поповскаго званія до большихъ чиновъ, онъ всталъ за крѣпостныхъ, и причину его паденія видѣли въ томъ, что Сперанскій будто бы подалъ царю проектъ освободить крѣпостныя души. Господа же, и ранѣе-де завидовавшіе Сперанскому, который превосходилъ умомъ всѣхъ царскихъ совѣтниковъ, за этотъ проектъ въ пользу чернаго народа и погубили его. Эта легенда заставила низшіе классы въ Пензѣ смотрѣть на Сперанскаго, какъ на невиннаго страдальца и какъ на своего защитника. Въ свою очередь чиновники и дворяне встрѣтили Сперанскаго "съ сильными предубѣжденіями". И тѣ, и другіе ошибались.
Для Сперанскаго "чиновника огромнаго размѣра", какъ его кто-то прозвалъ, главнымъ и жизненнымъ вопросомъ въ Пензѣ было: не отстаиваніе интересовъ "меньшей братіи", а поправленіе своей собственной служебной карьеры {Князь П. А. Вяземскій, проѣзжавшій чрезъ Пензу въ декабрѣ 1827 г., замѣчаетъ въ своей "записной книжкѣ" (Полное собраніе сочиненій т. II, стр. 70): "Губернаторство Сперанскаго не оставило въ Пензѣ никакихъ прочныхъ слѣдовъ... Онъ оставилъ по себѣ одну память -- человѣка общительнаго"...}. "Непріязнь дворянъ", говоритъ Корфъ (стр. 126--127), сильныхъ и въ губерніи, и связями своими съ Петербургомъ, была для него вопросомъ очень важнымъ. Дабы привлечь и ихъ на свою сторону, Сперанскій поспѣшилъ тотчасъ же въ первые двое сутокъ послѣ своего прибытія объѣхать всѣ пензенскія знаменитости, не дожидаясь ихъ визитовъ. Это произвело свое дѣйствіе". Вскорѣ губернаторъ успѣлъ угодить мѣстному дворянству еще болѣе. Въ большомъ помѣщичьемъ селѣ Кутли произошли волненія. Сперанскій принялъ противъ мужиковъ "энергическія" мѣры. Это дало "дворянамъ возможность узнать достовѣрно и на опытѣ образъ мыслей губернатора въ предметѣ, наиболѣе ихъ интересовавшемъ. Убѣдились, что онъ не поддерживаетъ затѣйливыхъ притязаній крестьянъ, не потакаетъ имъ".
Всѣ эти справки нужны были намъ, чтобы уяснить себѣ отношеніе Сперанскаго къ дѣлу Леонтія Николаевича Струйскаго.
Объ этомъ дѣлѣ Корфъ упоминаетъ въ примѣчаніи къ стр. 127; но тотъ же губернаторъ недолго спустя доказалъ, что онъ не намѣренъ смотрѣть сквозь пальцы и на тиранства помѣщиковъ. Одинъ изъ нихъ -- съ большими связями, засѣкъ своего крестьянина до смерти. Сперанскій "безпощадно" подвергъ его суду, который имѣлъ послѣдствіемъ ссылку виновнаго въ Сибирь. Но семейныя преданія Струйскихъ утверждаютъ, что Сперанскій въ этомъ дѣлѣ далеко не проявилъ той рѣшительности и героизма, какія приписываетъ ему біографъ. Чрезъ мать и братьевъ Л. Н. Струйской дѣйствительно имѣлъ большія связи въ Петербургѣ, и съ нимъ надо было поступать осторожно, тѣмъ болѣе, что его преступленіе было именно тѣсно связано съ самою сущностью крѣпостнаго права. Отдача подъ судъ не только не могла имѣть характера "безпощаднаго преслѣдованія" вліятельнаго дворянина за нѣсколько неумѣренное пользованіе правами барина, а наоборотъ, развязывала руки губернатору, слагая съ него отвѣтственность и перенося ее на членовъ суда.
Общая молва о Сперанскомъ, какъ о защитникѣ слабыхъ противъ своеволія сильныхъ, побудила истцовъ, наслѣдниковъ Вольнова, удвоить свои старанія, дѣйствуя, вѣроятно, чрезъ высшее губернское духовенство. Быть можетъ, истцамъ помогали кое-кто изъ дворянъ. Пьянствующій Л. Н. Струйской, несомнѣнно, могъ обидѣть и задѣть многихъ. Теперь представился удобный случай свести счеты.
Когда дѣло пришло въ серьезный оборотъ, родственники Струйскіе начали принимать съ своей стороны мѣры къ спасенію Леонтія Николаевича. Братъ его, Петръ Николаевичъ, бросилъ службу уѣзднаго предводителя дворянства и баллотировался въ судьи, чтобы быть брату полезнымъ. Мать его, Александра Петровна, поѣхала въ Пензу, чтобы лично объясниться съ губернаторомъ, просить за сына и объяснить, что весь процессъ возникъ изъ-за отказа уплатить зятьямъ путевыя издержки по проѣзду на похороны Вольнова, и что истцы готовы были удовольствоваться деньгами. Сперанскій принялъ престарѣлую ходатайнипу, выслушалъ ее со вниманіемъ и обѣщалъ сдѣлать въ пользу обвиняемаго все, что отъ него зависитъ. Быть можетъ, онъ и сдѣлалъ бы для Леонтія Николаевича ради его связей послабленіе и освободилъ бы его отъ кары, но тутъ подгадилъ дѣлу самъ несчастный Л. Н. Струйской.