-- Трудно мнѣ, бабынька... не жилецъ я на бѣломъ свѣтѣ... Маетъ меня, нудитъ, душитъ совсѣмъ,-- едва-едва выговорила та.
-- Ты что это?... Христосъ съ тобой!... Полегчитъ, дастъ Господь-Царь небесный,-- утѣшала старуха такимъ упавшимъ голосомъ, что, очевидно, сама плохо вѣрила сказанному.-- Дай-кась я тебя повыше положу... Вотъ такъ! вотъ... Да испей ты шалфейцу... хорошо тепленькаго-то... въ печи у меня.
Она было двинулась въ устью печи.
-- Нѣтъ-нѣтъ, занапрасно,-- нетерпѣливо и досадливо закачала головою больная.-- Кваску бы?!... да нѣтъ, чай,-- съ тоской и: страстной жаждой, добавила она, мечтая о прохладномъ кисломъ квасѣ, какъ о недостижимомъ нектарѣ.
-- Нѣтути, родная моя, нѣту. Утречкомъ возьму... не знала я.
Бѣдность была настоящая деревенская, неподкрашенная и безъисходная, а не побирающаяся по городамъ,-- по папертямъ, трактирамъ и гуляньямъ,-- обращенная въ промыселъ и цехъ.
-- Дай хоть водицы,-- уныло согласилась больная, утративъ радужныя мечты о квасѣ,-- горитъ нутро-то во мнѣ... Сама зябну, а нутро горитъ.
Старуха подала воды и больная изсохшими, потрескавшимися губами на минуту жадно прилипла къ ковшу. Затѣмъ наступило и прошло нѣсколько минутъ мертваго молчанія, когда можно было подумать, что она уснула, а она едва ли не молилась, потому что все время губы ея шевелились, и она смотрѣла, не сводя глазъ, на ликъ Богоматери, единственный свѣтлый предметъ въ избѣ.
Однако, молчаніе длилось недолго; вскорѣ стоны и сдержанныя рыданія встревожили старушку, собиравшуюся было лечь. Она опять подошла къ больной.
Та дышала тяжело и прерывисто, съ какимъ-то хрипѣньемъ и свистомъ при каждомъ ударѣ сердца, точно въ избѣ качался и поскрипывалъ маятникъ старыхъ-престарыхъ ржавыхъ часовъ. Дрожавшія холодныя руки умиравшей были прижаты къ груди, надорванной кашлемъ, выбившіеся темные волосы прилипли въ потному лбу, больные, лихорадочно сверкавшіе глаза, жадно устремленные на старуху, силились что-то сказать ей.