Черезъ полчаса, дѣти вывернулись со двора, повернули налѣво по селу и миновали плотину, по которой, косясь на зеленую прорубь, почти бѣжалъ Ваня; потомъ спустились на ровную, не снѣжную дорогу по льду и вскорѣ исчезли за откосомъ, покрытымъ боромъ и выдвинутымъ въ озеро.
Бѣглецовъ не замѣтилъ никто.
Несмотря на то, что прошла первая недѣля великаго поста, ничто не намекало, на приближавшуюся весну. Напротивъ, зима становилась ожесточеннѣе, точно хотѣла наверстать теплые дни своей первой половины. Къ концу масляной и на первой недѣлѣ, особенно по ночамъ, морозы стали усиливаться, соединившись съ метелями, не устававшими вздымать и катить валы русскаго бѣлаго моря. Немудрено, что на прудѣ было снѣжно, и длинный рядъ натыканныхъ елокъ указывалъ путь -- предосторожность неизлишняя даже днемъ, когда снѣгъ засыпалъ глаза путника, поглощая окружность.
По этой еловой снѣжной аллеѣ шли дѣти, что дѣлалось почти черезъ силу Марьюшкой, на которой была просторная тяжелая обувь съ толстыми шерстяными чулками не по ногѣ, болѣе затруднявшими, нежели грѣвшими ее. Однако, въ охотку дѣти, давно не покидавшія тяжелаго крова дяди, пересѣкли прудъ и двинулись по проселку, ведшему къ Шаблыкиной, настоящему обиталищу Груни съ молодымъ мужемъ.
Съ лѣвой стороны дороги тянулся не старый частый лѣсокъ, большею частію хвойный, еловый, хотя въ немъ попадалось не мало и лиственныхъ деревьевъ. Солнце свѣтило ярко и окрестность глядѣла весело. Справа лежали снѣжныя холмистыя поля.
Было такъ хорошо, что дѣти почти забывали усталость, любопытно поглядывая кругомъ на праздничную окрестность.
Она казалась веселою, радостно улыбавшеюся невѣстою, дѣвственною, разубранною прихотью яркаго дня и озаренною радужно-золотыми, паутиновидными лучами солнца. По рыхлому, бѣлому лебяжьему пуху просторнаго снѣжнаго поля, что ни шагъ, вспыхивали, ослѣпляли и, переливаясь, горѣли алмазы и брилліанты родимой Голконды; приземистые голые кусты и прутья чернолѣсья, былинки злаковъ, папоротниковъ и другихъ высокихъ травъ кой-гдѣ вставали изъ-подъ царственной порфиры -- глазета и горностая зимы, точно султаны изъ перистыхъ кристаловъ топаза и горнаго хрусталя. На солнцѣ они рѣзали глаза лучами самоцвѣтныхъ камней, въ тѣни ласкали ихъ строгою прелестью и мягкостью жемчуга. Кругомъ стояли темнозеленыя ели съ распростертыми руками, полными тѣхъ же сокровищъ, ежесекундно готовыя убрать васъ ими; даже обнаженныя вѣтви и сучья лиственныхъ деревьевъ прикрылись снѣжнымъ пухомъ и ледянымъ стеклярусомъ. Все было въ зимнемъ царственномъ нарядѣ, все занимало и не одна усталость останавливала дѣтей.
Вотъ, по дѣвственному пуху поля тянется безконечный заячій слѣдъ, вотъ другой, на перерѣзъ ему, и мѣсто, гдѣ сошлись и возились косые. А вотъ опять слѣды, переметы, узлы и петли, что предусмотрительно понадѣлали умныя твари, ради сбереженія собственной шубы. Вотъ, тамъ и сямъ, до красна, точно до крови, обглоданные стволы осинника; вотъ осторожный лисій слѣдъ, а вотъ и волчій. Осторожно озираясь, при внушительной ступнѣ сѣраго, Ваня все это на ходу объяснялъ сестренкѣ, но, наконецъ, усталости было не заговорить. Дѣвочка едва вытаскивала ноги изъ рыхлаго снѣга дороги, и дѣти едва подвигались впередъ. Кабаново пропало изъ вида и только боръ на яру, надъ озеромъ, былъ видѣнъ далеко назади. Тихо и безлюдно было кругомъ... Тихо, ясно и безлюдно...
IX.
Не понадобилось и минуты, чтобъ измѣнить все. Нежданно по сверкающему простору, нагнавъ и подхвативъ шедшихъ, откуда-то сзади хлынула и прокатилась бѣлая огромная неукротимая волна, вмигъ потопивъ окрестность. Крутя и вертя, залѣпляя глаза, дохнувъ холодомъ и вздымая и унося цѣлые сугробы снѣга, понеслась она куда-то впередъ и опять-все засверкало и засіяло по старому. Но, чѣмъ дальше шли дѣти, выбиваясь изъ силъ, тѣмъ приливъ снѣжнаго полярнаго моря чаще и яростнѣе настигалъ ихъ, посылая волну за волной. Мало-по-малу ясное небо затуманилось и нахмурилось, слушая невеселыя разбойничьи пѣсни, стоны и свистъ пролетавшей метели.