Онъ рѣшился и ждалъ случая. Дѣвочка не знала ничего.
-----
Доходила первая недѣля великаго поста. Деревенскій масляничный гамъ замеръ, настала тишина, протяжный постный звонъ, и торговли въ лавкѣ почти не было. Въ субботу, Яковъ Пафнутьичъ задумалъ ѣхать на воскресный базаръ въ городъ и, тотчасъ послѣ обѣда, сталъ убираться и вскорѣ, на здоровомъ буланомъ меринѣ, въ наборной сбруѣ, укатилъ изъ дома, захвативъ съ собой и своего первенца -- ради помочи, какъ выражался. Послѣдняя, впрочемъ, состояла въ томъ, чтобы посидѣть на возу и покараулить лошадь у лавки, кабака или трактира.
Не успѣли еще стихнуть скрипъ полозьевъ по глубокому снѣгу и грузная рысь буланаго, какъ Ваня шепотомъ сообщилъ сестрѣ, что имъ тоже надо идти скорѣе, но что говорить объ этомъ не надо никому.
-- Теплое-то, что есть, припасай, смотри, да тихо, штобы работница не видала. А опроситъ, сказывай на улицу -- къ воротамъ, молъ.
-- А мы куда-жъ таперь?.. Далече ли?.. Гулять пойдемъ?-- громко приставала дѣвочка, тотчасъ же позабывшая наказъ брата.
-- Ш-ш-ш-ш!.. Чево кричишь-то? Пойдемъ, пойдемъ!-- заторопился тотъ.-- Знаю ужь куда,-- тихо добавилъ онъ, нагибаясь къ ребенку.-- Тетю-то Груню помнишь, чай?!
-- Тетю Груню?.. Добрую-то?.. Помню, помню!-- обрадовалась дѣвочка... Баушкину-то?-- подумавъ и сообразивъ, спросила она, словно не вѣря и въ существованіе такихъ людей теперь.
-- Ну, да, да... Вотъ къ ней и пойдемъ, только молчи -- не пустятъ!
Это подѣйствовало: обрадованный ребенокъ положилъ палецъ на губы и замеръ, боясь вымолвить слово.