Прошла минута, двѣ, пять, какъ вода взяла свое достояніе и подернулась невозмутимой гладью, а бѣдняга все ждалъ чего-то, точно дѣйствительно примерзъ ко льду. Неизвѣстно, долго ли простоялъ бы онъ такъ, если бы не мысль о мерзнувшей сестрѣ.
Только она столкнула его съ проклятаго мѣста и несла, точно за нимъ гнался кто.
VIII.
Когда возвратившійся племянникъ объявилъ, что тетка ключа не дала, дядя Яковъ, къ собственному удивленію, сдержалъ слово, и Марьюшку освободили, вынувъ пробой. Тетку Дарью ждали чуть не до вечера, пропустили баню и не дождались, только тутъ узнавъ страшную истину. Напрасно весь вечеръ искали тѣло, и только на утро убѣдились въ дѣйствительности, найдя трупъ у самой плотины. О страшной трагедіи смерти, разумѣется, никому не приходило и въ голову: въ одинъ голосъ порѣшили, что неосторожная баба поскользнулась и пошла ко дну. Объ утопшей, не исключая мужа, особенно не пожалѣлъ никто, а нѣкоторые подумали: "туда и дорога!..." Наказалъ Богъ, говорилъ народъ. Было, впрочемъ, одно маленькое наболѣвшее сердце, на которое тайна смерти Дарьи легла тяжкимъ камнемъ, который приходилось нести одному.
Собственно говоря, въ Ванѣ не было зла. Теперь можно было видѣть, что оно не укоренилось въ немъ, какъ ни старалась объ этомъ злая женщина. Въ сердцѣ мальчика не было настоящей почвы для этого ядовитаго растенія. Вся бѣда была въ томъ, что, не видя конца и избавленія, онъ страдалъ за другаго -- за близкое, любимое, беззащитное существо. Не будь Марьюшки, онъ съумѣлъ-бы постоять за себя или вырваться изъ своего положенія. Обстоятельства рѣшили иначе.
Въ поступкѣ его съ Дарьей, ужь разумѣется, не было ничего обдуманнаго и преднамѣреннаго, ничего, кромѣ порыва безумнаго и безсильнаго гнѣва. Стоило видѣть, что сталось съ ребенкомъ, какъ только его озарило сознаніе, чтобы глубоко пожалѣть, а не винить его. Это былъ мученикъ, совѣсть котораго обратилась въ звѣря и грызла сердце, гдѣ жила. Не даромъ онъ считалъ себя погибшимъ, проклятымъ, недостойнымъ подняться любовью ко всему, что чтилъ, чѣмъ жилъ и страдалъ. Ему было страшно вспомнить бабушку Мавру, которая видитъ все, и обнять младенца-сестру, которая ничего не видитъ, по старому ласкаясь къ нему. Она не знаетъ, какимъ одинокимъ чувствуетъ онъ себя, какъ мается дни и ночи, почитая, себя злодѣемъ, которому нѣтъ прощенія; какой ужасъ леденитъ его сердце здѣсь, гдѣ все напоминаетъ о ней; гдѣ изъ каждаго угла, изъ-за каждой ея вещи, особенно ночью, страшное, искаженное, обвитое змѣями, лицо смотритъ на него мертвыми, неподвижными бѣлками.
Поневолѣ неотступная мысль "бѣжать, бѣжать, бѣжать", точно прибой, точно волны вѣчно безпокойнаго моря въ долгіе часы зимней ночи встаютъ и плещатъ въ ушахъ, сердцѣ и головѣ Вани, боящагося раскрыть глаза и взглянуть въ мракъ, откуда, того и гляди, выплыветъ она.
Та же мысль не оставляла его и днемъ -- сбѣжать!". Но куда, вотъ вопросъ? Онъ не зналъ, есть ли въ Божьемъ мірѣ пристанище для Божьихъ дѣтей и гдѣ оно даже тогда, когда былъ Божьимъ ребенкомъ, гдѣ же ему знать это тепер ѣ. Ему никогда не попасть туда, но Марьюшка?.. Говорятъ, Богъ вездѣ, скептически думалъ онъ, почему-жъ онъ не отнялъ ее отъ тетки Дарьи? О себѣ онъ не думалъ; ему одинъ конецъ -- пропадать; только бы Машу отдать добрымъ людямъ.
Гдѣ эти добрые люди, Ваня и самъ не зналъ точно, хотя ему представлялись при этомъ Гіацинтовъ, Груня и въ особенности хмурый дядя Сидоръ -- ненавистникъ женщинъ.
Какъ онъ мирилъ это съ Марьюшкой, Богъ знаетъ; можетъ быть, чувствовалъ мягкую, любвеобильную душу старика подъ грубой сухой внѣшностью. Во всякомъ случаѣ, ребенокъ надѣялся, что никто изъ нихъ не покинетъ Марьюшки, значитъ, бѣжать, бѣжать, бѣжать, какъ, можно скорѣе.