Скрипѣли ворота, лилась вода и стучала колодезная бадья, въ воздухѣ стояли топотъ, фырканье и бабьи голоса, а рожокъ пѣлъ, то замолкая, то воскресая новою бодрящею гаммой, будившей спящихъ, напоминавшей о свѣтѣ, теплѣ и трудѣ.
Ванѣ сдавалось, что подъ эти пѣсни даже курчавыя воздушныя стада -- розовые барашки облаковъ -- весело паслись по простору небеснаго голубаго пастбища, на востокѣ отливавшаго мягкими тонами радуги,-- ребенокъ подумалъ бы перламутра и опала, если бы зналъ, что такое перламутръ и опалъ.
IV.
Быстро мелькнули сверкавшіе дни лѣта. Давнымъ-давно ощетинились сжатыя нивы, листья желтѣли, краснѣли и сыпались золотымъ дождемъ, отцвѣтали послѣдніе цвѣты. Солнце переставало грѣть, земля зябла, бѣлые холодные утренники гнали послѣднюю кровь съ ея лица. Наконецъ, наступили хмурые дни со снѣжкомъ, когда самый рожокъ Сидора смолкъ и пересталъ пѣть о теплѣ и свѣтѣ.
Ваня вернулся домой и принесъ бабушкѣ восемь рублей. Старуха заплакала отъ гордой радости... не деньгамъ, а сокровищу души, платившей свой долгъ. Работнику, которому только-что наступилъ одиннадцатый годъ, съ этихъ поръ не было другаго имени, кромѣ кормильца.
Но не отдыхать пришелъ домой кормилецъ. Его отдыхъ -- лѣто -- миновалъ; наступала зима и растворилась школа -- надо было наверстывать утраченное раннимъ уходомъ и позднимъ возвращеніемъ. Простившись съ угрюмымъ Сидоромъ, повидимому, довольнымъ подпаскомъ, тотъ побывалъ и у учителя. На будущее время приходить велѣли и туда, и сюда.
Началось прерванное ученье. Село было въ трехъ верстахъ отъ Шаблыниной, деревни Вани, но что значили эти три версты? Вскорѣ онъ не только изрядно читалъ, но выводилъ и каракули по линейкамъ. Правда, буквы да и самые ноли и палки часто были не въ надлежащемъ видѣ и шатались, но, что за бѣда, лишь была бы трезвая мысль подъ подгулявшей буквой!... А мысли были трезвыя, благодаря учителю.
Николай Васильевичъ Гіацинтовъ былъ педагогъ, появившійся на свѣтъ едва ли не исключительно для сельской школы. Сынъ попа захолустной Россіи, чуть не мужика, онъ росъ съ крестьянскими дѣтьми, и въ тѣхъ же условіяхъ, какъ они. Немудрено, что онъ едва помирился съ духовнымъ училищемъ и бурсой, мимо которой не было пути. Но и она не привела ни къ чему. Грустно подумать, сколько блестящихъ надеждъ возлагалось стариками на способнаго Миколу и какъ блистательно онъ обманулъ эти надежды. Несмотря на то, что кончилъ въ семинаріи однимъ изъ первыхъ, Гіацинтовъ отвернулся отъ священства, отъ продолженія богословской науки, ведущей къ сану, отъ богатыхъ невѣстъ и мѣстъ, получаемыхъ за ними, даже отъ университета, о которомъ мечталъ раньше. Однимъ словомъ, онъ поразилъ всѣхъ, возвратившись къ мужицкому быту и хозяйству и оставаясь только здоровымъ, искуснымъ и трудолюбивымъ батракомъ въ домѣ отца, куда внесъ печаль и воздыханіе и откуда ушелъ при первой же возможности на мѣсто учителя.
Съ тѣхъ поръ онъ такъ и остался педагогомъ, страстно влюбленнымъ въ свое дѣло, неумѣвшимъ вообразить себя въ разлукѣ съ деревенской дѣтворой. Онъ былъ счастливъ, когда школа была полна и ребятишки жужжали въ ней, какъ пчелы. Благо странѣ, гдѣ есть стоики во имя любви, отщепенцы жрущаго міра, отдающіе себя дѣтямъ,-- будущности и надеждамъ народа!
Таковъ былъ Гіацинтовъ. Немудрено, что дѣти любили его.