Тутъ Петрунькѣ, дѣйствительно, пришлось поворачиваться съ ранняго утра до поздней ночи, да такъ, чтобы помнить постоянно, что "перевернись -- бьютъ и недовернись -- бьютъ". Школа, какъ хотите, совсѣмъ уже не напоминающая фребелевскаго сада, хотя и въ ней были свои свѣтлыя стороны, изрѣдка утѣшавшія сластолюбиваго Петруньку. Очень подозрительные орѣхи -- убѣжище червей, пряники и миндальное печенье, напоминавшіе довольно хрупкій известнякъ, фруктовая пастила, Богъ вѣсть откуда получившая букетъ сыромятной кожи, варенье, конфекты, медъ, рожки -- все это того достоинства, которое можно отыскать только въ мелочной лавкѣ уѣзднаго городка,-- преслѣдовали и раздражали аппетитъ Петруньки, куда онъ ни поворачивался. За то какое счастіе, когда хоть на минуту онъ оставался въ лавкѣ одинъ!... Какъ ни опасно было пріобрѣтеніе окружавшихъ и дразнившихъ его прелестей, выдержать испытаніе было внѣ силъ, а наказаніе за это только развивало его хищническіе инстинкты и изощряло изобрѣтательность въ удовлетвореніи имъ. Одно къ одному,-- вѣдь на самомъ-то дѣлѣ развѣ весь смыслъ, вся дѣятельность, всѣ вожделѣнія такой лавки не направлены были къ тому, чтобы какъ можно аккуратнѣе оплести покупателя, особенно если онъ былъ случайный, забѣглый, а не постоянный? Съ какой же стати было оставаться святымъ и выносить искушенія одному только Петрунькѣ?...
Понятно, что онъ практиковался чѣмъ дальше, тѣмъ больше, и хозяйскіе пятачки, гривенники, предметы жизненныхъ потребностей и сласти стали ему казаться какой-то неизбѣжною потребностью и законною принадлежностью собственннаго кармана и брюха, а оплести покупателя -- доблестнымъ дѣломъ.
По неволѣ не только молодецъ, но и хозяинъ съ сочувствіемъ говорили о мальчикѣ, что "парень насобачился".
Совершенно неожиданное обстоятельство помѣшало дальнѣйшему повышенію Петруньви въ ряду животнаго міра и пресѣкло его колоніально-собачью дѣятельность. Одно время онъ, привыкшій уступать прихотямъ чрева, началъ чувствовать страшный позывъ на медъ, безпрестанно подстрекаемый запахомъ изъ раскупореннаго медоваго бочонка. Выждавъ минуту, когда въ лавкѣ никого изъ старшихъ не было и единственный молодецъ пошелъ обѣдать, Петрунька, предварительно еще запасшійся калачами въ сосѣдней калашнѣ, хватилъ, надо полагать, не въ мѣру того темно-бураго зелья, которе носило названіе меда. Вскорѣ онъ почувствовалъ жесточайшую головную боль, а къ вечеру въ безпамятствѣ и бреду былъ доставленъ въ родительскій домъ. Воспаленіе въ кишкахъ и горячка уложили его въ постель на два мѣсяца.
Между тѣмъ мѣсто въ лавкѣ было замѣщено и старику-отцу приходилось хлопотать о новомъ. Однако, благодаря рекомендаціи послѣдняго хозяина и въ особенности тому, что "парень насобачился", онъ былъ скоро принятъ въ магазинъ такого же колоніальнаго торговца, но уже въ роли молодца, такъ какъ послѣ болѣзни вытянулся и возмужалъ настолько, что его и узнать было трудно.
Произведенный въ прикащики по убѣжденіи въ его лавочныхъ знаніяхъ и торговой способности, Петръ сталъ у новаго хозяина совсѣмъ на иную ногу и самъ заставлялъ поворачиваться лавочныхъ мальчишекъ. Наружно парень выходился и сложился на диво, такъ что не одинъ женскій глазъ, смотрѣвшій на него съ лукавымъ задоромъ и откровеннымъ выраженіемъ полнѣйшей предупредительности, не далъ бы ему менѣе двадцати одного, двухъ лѣтъ, тогда какъ Петрунькѣ недавно минуло семнадцать. Онъ могъ бы назваться высокимъ, статнымъ, темно-кудрымъ красавцемъ, какимъ почитало его большинство женщинъ, еслибы не наглое выраженіе глазъ и что-то пошлое, сальное и злобное, глядѣвшее сквозь его улыбавшееся лицо. Это былъ какой-то лавочный Мефистофель своего рода, способный загрязнить и опошлить все, къ чему прикоснется, несмотря на свою молодость.
На новомъ мѣстѣ Петру вскорѣ настала не жизнь, а масляница. Хозяинъ лавки, человѣкъ среднихъ лѣтъ, имѣлъ молодую еще, смазливую, сдобную жену, съ веселыми масляными глазками, начинавшими все чаще и чаще останавливаться на красивомъ молодцѣ. Во время нерѣдкихъ отлучекъ неосторожнаго мужа, когда касса лавки поручалась смазливой женѣ, отъ краснорѣчивыхъ взглядовъ дѣло перешло къ болѣе откровеннымъ рѣчамъ и далѣе. Въ послѣднее время, быстро избалованный женщинами, Петръ оказывался дерзокъ на языкъ, а можетъ-быть и руки, но это была, въ рыночномъ смыслѣ, такая внимательная, раздражающая смѣлость, которой нельзя было не поощрить. Кстати молодецъ и столовался съ хозяевами. Все это повело въ сближенію и наконецъ къ тому, чѣмъ обыкновенно кончается изо ста девяносто девять дѣлъ такого рода.
По своей наружной невозмутимости, дѣловитости и умѣнью держать языкъ за зубами, Петръ, вѣроятно, долго бы пользовался своимъ привилегированнымъ положеніемъ, еслибы не женская натура, не умѣющая хранить про себя, до удобнаго времени, выраженіе своего благоволенія и привязанности. Въ настоящемъ случаѣ, начиная съ незамѣтныхъ пустяковъ, совершенно излишнихъ, благоволеніе это стало выказываться все чаще и неосторожнѣе, пока даже недогадливый супругъ не началъ обращать на него вниманія.
Дѣло было на масляницѣ, когда хозяинъ былъ на блинахъ у пріятеля, и Петра позвали въ квартиру хозяевъ, желая тоже полакомить блинами. Дѣло было почти праздничное, самого скоро домой не ждали, и потому, понаѣвшись блиновъ со сметаной, икрой, яйцами и другими приправами, парень размявъ, разнѣжился и, въ забывчивости, вмѣсто лавки очутился въ супружеской хозяйской спальнѣ... Дверь изъ лавки распахнулась и домовладыка проглотилъ первый блинъ комомъ, заставъ у себя не совсѣмъ-то желаннаго гостя, моментально юркнувшаго въ лавку.
Что воспослѣдовало на верху, неизвѣстно; Петръ же, внезапно обратившійся въ "подлеца Петьку", немедленно получилъ разсчетъ и былъ вытолкнутъ изъ лавки, къ немалому удивленію мальчишекъ, на всѣ четыре стороны.