Какъ и чѣмъ оправдалъ передъ отцомъ свое неожиданное возвращеніе домой Петръ Петровичъ, неизвѣстно; во всякомъ случаѣ родитель принялъ его очень нелюбезно, а впослѣдствіи, когда повидался съ оскорбленнымъ мужемъ, началъ смотрѣть и накидываться на блуднаго сына, буквально, звѣремъ.
Какъ нарочно, это амурное происшествіе отозвалось на Петрунькѣ на этотъ разъ тяжело и дало ему добрый урокъ, который не забывался имъ долгое время. Дни шли за днями, мѣсяцы за мѣсяцами, а мѣста въ Черновѣ малому не находилось. Отецъ, получившій сквернѣйшую аттестацію сына отъ раздраженнаго хозяина, не обращалъ къ нему иной рѣчи, кромѣ упрековъ, ругательствъ и жалобъ на судьбу, наградившую его такимъ негодяемъ. Постороннія лица, вѣроятно, слышали еще худшую аттестацію подлеца Петьки и, разумѣется, охотниковъ дать ему мѣста не оказывалось.
Положеніе становилось невыносимымъ. Петръ даже и баклушъ не билъ, то-есть не исполнялъ и того единственнаго дѣла, которое на его долю оставилъ когда-то "чортъ".
По цѣлымъ днямъ лежалъ онъ въ каморкѣ, за перегородкой, и думалъ, если можно назвать думой безцѣльное шатанье праздной, лѣнивой и озлобленной мысли по всѣмъ доступнымъ ей закоулкамъ, бѣднымъ и тѣснымъ. Онъ грезилъ и зѣвалъ на яву и во снѣ,-- зѣвалъ вопреки одиннадцатой заповѣди, которую привыкъ исполнять, въ головѣ его бродили чуть ли не уголовные замыслы противъ враждебнаго, отвергающаго его общества, и еслибы не мать и сестра съ одной стороны и не грубая, безшабашная, закорузлая натура парня съ другой, онъ имѣлъ всѣ шансы на то, чтобы въ это именно время нянчить свою карьеру, и кончить скверно. Мать и сестра отчасти смягчали его положеніе, а грубую натуру не пронимали, какъ слѣдуетъ, даже вѣчная брань и упреки отца, несмотря на всю ихъ безпощадно-обидную правду. Отъ замужней сестры и зятя постоянно слышались такія же, и еще горшія, истины и потому Петръ пересталъ туда показывать и носъ.
Въ такомъ положеніи прошло болѣе года и наступила новая весна. Все цвѣло, только въ одномъ облѣнившемся шалопаѣ не было ни свѣта, ни цвѣта. Въ одно отличное весеннее утро, когда Петръ, по обыкновенію, валялся за своею перегородкой, не обращая ни малѣйшаго вниманія на воскресшую природу, къ которой, какъ ко всему, не касавшемуся ни его кармана, ни его утробы, относился безучастно, деревянно и мертво, дверь въ его комнату скрипнула и вошелъ старикъ Брехуновъ.
"Ну, опять пойдетъ старая пѣсня!" -- брезгливо подумалъ лежавшій.
-- Петрушка!
Тотъ спустилъ ноги съ койки и вышелъ къ отцу.
-- Довольно лежать, слышишь?! Этакій жеребецъ, а цѣлые дни валяешься... Люди въ твои годы дѣло дѣлаютъ и отцамъ съ матерями помогаютъ, а ты на ихъ шеѣ сидишь. У меня здѣсь не богадѣльня, бездѣльникъ этакій,-- право, бездѣльникъ!... Собирай свое все, штобы къ утрему готово было,-- я тамъ наказывалъ матери. Довольно!...
-- Куда же я, батюшка?-- угрюмо полюбопытствовалъ сынъ.