-- Куда?... А куда хошь,-- на всѣ на четыре стороны! Пакостничать умѣлъ, а хлѣба найти не умѣешь?... На боку-то лежа ничего не найдешь,-- здѣсь про тебя не припасено. Куда?!... Не умѣлъ въ людяхъ жить,-- землю копать иди, щебень бить, мостовую мостить,-- по крайности свой кусокъ хлѣба жрать станешь... Было время, хлопотали за тебя, за скота,-- теперь отошло. Старъ ужь я со стыдомъ-то по людямъ мыкаться,-- ищи самъ!
На другое утро, несмотря на слезы матери и сестры, которыя не смѣли перечить старику и напрасно просили его за Петра, тотъ вышелъ изъ воротъ родительскаго дома дѣйствительно на всѣ на четыре стороны. За пазухой у него была трехрублевая ассигнація и немного мелочи, а въ котомкѣ за плечаяи, кромѣ кое-какой одежонки и сапоговъ, наваренное и напеченное матерью.
Наканунѣ, по объявленіи отцомъ своей воли, Петръ цѣлый вечеръ обдумывалъ, какъ ему быть и куда теперь направить стопы. Онъ рѣшилъ какъ-нибудь добраться до Калуги, гдѣ у него былъ закадычный пріятель, черновскій уроженецъ, съ которымъ они еще въ бабки играли, прыгали другъ на друга въ чехарду, устраивали всевозможныя проказы и проходили курсъ уличной жизни. Теперь тотъ занималъ въ Калугѣ изрядное мѣсто и, во всякомъ случаѣ,-- соображалъ Петръ,-- не откажется пособить старому пріятелю деньжонками или чѣмъ можетъ, а главное -- указать занятіе, если таковое представится. Потому, выйдя за ворота, невольный путешественникъ повернулъ за городъ, по Калужскому тракту.
Какъ сказано, была весна. Лѣса и поля зеленѣлй молодою свѣжей листвой и сочной, яркою травой, усѣянной желтыми цвѣтами одуванчика; молодыя озими лежали бархатными правильными коврами въ перемежку съ темными, свѣже-вспаханными, квадратами сыроватой земли. Сотни жаворонковъ заливались надъ ними; темносиніе атласные грачи ходили по свѣже вспаханной нивѣ, кормя молодыхъ. Даже въ черствой душѣ Петра что-то пѣло въ отвѣтъ жаворонкамъ и окружающему и онъ шагалъ съ бодрымъ, облегченнымъ сердцемъ впередъ и впередъ, оставляя за собой безъ сожалѣнія родной городишко и отчій домъ. Въ умѣ его роились и шевелились новыя дѣятельныя мысли о настоящемъ и будущемъ. Онъ, хоть и съ враждебнымъ чувствомъ, начиналъ думать, что отецъ, пожалуй, правъ и что, лежа на боку, ничего не найдешь.
Съ каждымъ шагомъ впередъ этотъ чуждый землѣ человѣкъ, точно Антей, набирался силъ отъ земли и стряхивалъ съ себя лѣнь и умственную неподвижность. Онъ не бродилъ теперь мыслію безцѣльно, а старался трезво и прямо смотрѣть въ лицо настоящему, какъ враждебно оно ни было. "Ну, что-жь,-- думалъ онъ,-- ну, не найду мѣста въ Калугѣ -- велик а важность! Не тамъ, такъ въ другомъ мѣстѣ,-- не въ другомъ, такъ въ третьемъ.... А то просто къ угодникамъ (какимъ -- онъ и самъ не зналъ) пойду. Мало ли народа по святымъ мѣстамъ ходятъ. По крайности на свѣтъ Божій взгляну... А то -- Черновъ, щебень бить... Ну, это еще успѣется. Можетъ, будетъ и на нашей улицѣ праздникъ". При этомъ ему почему-то вообразилась масляница, блины, икра, сметана и... "Ахъ ты, чортъ тебя возьми!" -- вслухъ почти вскрикнулъ онъ и почувствовалъ аппетитъ по поводу воображаемыхъ яствъ...
Закусивъ не торопясь изъ дорожной котомки и разсчитавъ свои продовольственныя и финансовыя средства, онъ, какъ предусмотрительный полководецъ или капитанъ корабля, положилъ себѣ извѣстную порму продовольствія, изъ которой рѣшился не выступать. Что значитъ жизнь на собственный страхъ!... Два, три часа такой жизни уже начинали превращать безпечнаго шалопая въ дальновиднаго, практическаго человѣка, заставляя его отказывать себѣ въ виду неизвѣстнаго будущаго, приспособляться къ существующимъ условіямъ жизни.
Отъ Чернова до Калуги было не близко и дорога тянулась долго -- то пѣшкомъ, съ сапогами на палкѣ за спиной, то на телѣгѣ съ попутнымъ мужикомъ, за трешникъ, то съ обратнымъ ямщикомъ-мальчишкой, а то и даромъ, на Христовъ счетъ. Къ концу пути картофель, лукъ и ржаной хлѣбъ составляли далеко не изысканный столъ нашего путника. Сердобольная русская женщина, баба-крестьянка, чаще всего, сытнѣе всего и безкорыстнѣе всего питала молодого прохожаго. Гдѣ кваску, гдѣ молочка, соленаго огурчика или капустки, а гдѣ и вовсе теплаго хлёбова перепадало отъ бабъ Петру и это угощеніе и радушіе въ нуждѣ было дороже и вкуснѣе всякихъ блиновъ съ икрой. Такъ онъ подвигался впередъ и добрался до Калуги.
Тамъ Петрунька, какъ и ожидалъ, разыскалъ своего пріятеля, откровенно передалъ ему все и объяснилъ свое критическое положеніе, однако утѣшительнаго отъ него услыхалъ мало. Занятій подходящихъ не было и надѣяться получить мѣсто скоро было нельзя. Приходилось ждать, но и ждать Петру было тоже нельзя. Потому пріятель посовѣтовалъ ему направиться въ Нижній-Новгородъ, гдѣ, передъ ярмаркой, люди нужны, и если не представится постояннаго мѣста, искать хотя мѣста прикащика на время ярмарки. "Тамъ свое дѣло большое, не Калугѣ чета. На однѣ пароходныя пристани што народу нужно",-- присовокупилъ пріятель для вящшаго убѣжденія Петра.
Путешествіе отъ Калуги до Нижняго было далеко не то, что отъ Чернова до Калуги, и сломать его по способу пѣшаго хожденія было не особенно пріятно. Къ счастію, пріятель жилъ у купца, сплавлявшаго собственные караваны отъ Калуги до Нижняго, по Окѣ, и Петръ, хотя и медленно, но, не натирая ногъ, сдѣлать этотъ превосходный путь, воспользовавшись протекціей стараго товарища, чуть не даромъ. Даже столовался онъ съ рабочими, подсобляя имъ за это по мѣрѣ силъ и умѣнья. Какъ нарочно, чудные дни и ночи чередовались большую часть этого пути, и еслибы сердце Петра было поотзывчивѣе и помягче, дорогу можно было бы назвать наслажденіемъ.
Однако совсѣмъ иныя мысли занимали и волновали путника. Огромное, живое и торопливое торговое движеніе, сотни обгоняющихъ другъ друга судовъ, кипучая дѣятельность торговыхъ пунктовъ и пристаней -- все это дѣйствовало на него совершенно своеобразно и посильнѣе благодатной природы: оно раздражало его завистливую душу.