-- Да ты хозяинъ, што ли, рыбѣ-то? На кого записку-те писать?
-- А, да, да! На Иванова на Тимоѳея пиши. На Иванова.
-- Какъ на Иванова?... На какого за Иванова?-- въ недоумѣніи посмотрѣлъ прикащикъ въ конторскую записку, которой ему приказывалось принять рыбу.-- Тутъ Брехуновъ стоитъ... Вотъ, Петръ Петровъ; Брехуновъ -- ясно писано.
-- А? Ну, ну, все одно, хоть на Брехунова пиши... Все одно,-- товарищи мы,-- какъ-то испуганно заторопился сдатчикъ.
Записка была выдана и деньги въ конторѣ извѣстныхъ братьевъ Смолокуровыхъ получены по ней сполна.
Такъ бы этому дѣлу и въ вѣчность кануть, да случилось еще одно незначительное обстоятельство.
Времени прошло побольше мѣсяца.
Въ томъ же Смолокуровсконъ выходѣ, къ Нижегородской ярмаркѣ, перебивали ловецкую паюсную икру изъ разнокалиберной тары въ однообразную дубовую -- калиберную, какъ называютъ ее здѣсь. Жиръ стоялъ пальца на два выше уминаемой черной икорной массы, выступалъ сквозь верхнее дно только-что закупоренныхъ таръ и сочился по ихъ уторямъ. Кругомъ стояла и лежала только-что опростанная икорная тара самыхъ разнообразныхъ видовъ и величинъ -- кульки, мѣшки, бочонки и даже кадушки и пересѣки.
Невдалекѣ вѣшали принимаемую вновь икру и рыбу.
Въ этой послѣдней группѣ, среди смолокуровскихъ рабочихъ, противъ прикащика, выглядывало старческое добродушное лицо съ подслѣповатыми, безпрестанно моргавшими глазками, очевидно принадлежавшее ловцу-сдатчику.