-- Дяденька, боюсь я,-- всхлипывалъ бѣдный Гриня, не понимая, кто и куда его несетъ.-- Къ тятѣ!-- просилъ онъ.
-- Небось, родимый, не плачь,-- уговаривалъ несшій.-- Нишни, сейчасъ, вотъ, тятю найдемъ. Сейчасъ,-- пожди маленько... Ребята,-- обратился онъ къ товарищамъ,-- я вотъ што мерекаю: оставить бы намъ парнишку-то здѣсь въ подчалкѣ, провизіи ему положить, да маякъ на лодкѣ-то вздернуть. Можетъ какой набѣжитъ -- возьметъ. Чего онъ знаетъ? Ишь, темь,-- отца роднаго не разберешь. Право, ну?-- просительно закончить онъ.
-- Ты, што, рехнулся совсѣмъ? Тебѣ башка-то, можетъ, ничего не стоитъ? Давай-ко его сюда!-- потянулся было старшій.
Гриня закричалъ благимъ матомъ и прижался къ защитнику съ инстинктивныхъ ужасомъ, не понимая, о чемъ шла рѣчь.
-- Не трожь! Слышь ты, сказано, самъ я.
-- Слушай ты, чортова баба, долго намъ съ тобой канителиться, а?... Время-то идетъ,-- свѣта, што ли, ждать? Кончать, такъ кончай, лѣшій ты этакій!
Державшій Гриню понялъ должно-быть справедливость довода товарища и безвыходность своего положенія, потому что опустился на палубу, разостлалъ по ней кошму и положилъ поперекъ ея ребенка, уговаривая, его не бояться и лечь, что онъ его сейчасъ къ тятѣ снесетъ. Съ этиии словами онъ моментально, закаталъ мальчика въ войлокъ и обвязалъ какимъ-то обрывкомъ веревки. Образовалось нѣчто въ родѣ сѣроватаго узла, изъ котораго опять, но уже глуше, донесся плачъ ребенка. Черезъ секунду все исчезло въ тихомъ морѣ.
-- Безъ боли, по крайности!-- съ какой-то угрюмой жалостью выговорилъ могильщикъ.
Людской говоръ не много прибавлялъ къ этому.
Новые владѣльцы торопились хозяйничать по-своему. Подачею подвели они къ судну свою лодку и выгрузили въ нее сперва что подороже: клей, икру, вязигу и потомъ уже рыбу, сколько пошл о. Стало свѣтать, когда эта работа была копчена. Подъ судномъ было сажень шесть-семь воды. Его просверлили и прорубили въ нѣсколькихъ мѣстахъ и вода зажурчала и забурлила, наполняя его. Море алчно и быстро поглощало свои жертвы,-- грузъ еще остававшейся рыбы помогалъ этому. Со свѣтомъ, пока еще все спало кругомъ и не надолго захилилъ утренній вѣтерокъ, грузная лодка подняла паруса и ушла по Корду. За ней оставался надъ водою только верхъ, только бѣлая стеньга судовой мачты; немного спустя исчезла и она. Когда на горизонтѣ вновь показалось румяное солнце, на мѣстѣ Степановой посуды было чисто.