-----
Шло время, шли и дядя съ племянникомъ. Путь лежалъ на Моршанскъ, а въ Кирсановѣ предстояло сѣсть на Саратовскую чугунку, еслибы ранѣе не представилось подходящаго дѣла. Впрочемъ твердымъ намѣреніемъ Павла было, какъ упомянуто, выбраться на Волгу, про которую не мало заманчиваго доводилось наслушаться ему. Онъ не вѣрилъ ни въ молочныя рѣки, ни въ кисельные берега, но ему, какъ большинству русскаго люда, особенно недалекаго отъ великой рѣки, она казалась еще какимъ-то особымъ міромъ, артеріей, ведущей къ обѣтованной землѣ, какимъ-то стихійнымъ просторомъ, источникомъ мощи и свободы, живою водой богатырскаго эпоса, заживлявшею раны и воскрешавшею мертвецовъ. По разсказамъ, тамъ чудилось ему, да отчасти и Семену, что-то доброе, широкое, дѣвственное, чего они не могли бы передать, но чего просила душа, вырвавшаяся изъ непереносной, гнетущей тѣсноты, духовной и матеріальной, родного темнаго міра, лишеннаго возможности существовать.
Они шли и видѣли, какъ исчезали послѣдніе снѣга, притаившіеся кое-гдѣ, по лѣсамъ и оврагамъ, отъ зоркаго, теплаго глаза солнца, тщетно надѣясь, что ихъ пощадятъ и дыханіе вешняго вѣтра, и горячія объятія пробужденной земли. Послѣдніе замиравшіе потоки, сочившіеся здѣсь и тамъ по промоинамъ и овражкамъ, уносили ихъ ко вздувшимся полымъ рѣкамъ. Темный бархатъ свѣже вспаханной пашни и изумрудные ковры озимей и луговъ начинали устилать просыхавшую землю. На глазахъ шедшихъ надувались и лопались сочныя почки и деревья подернулись мутно-зеленымъ флеромъ и затрепетали дѣвственной зеленью молодаго листа. Шелковистые землекопы-грачи, каркая, бродили по рыхлымъ пашнямъ; надъ зеленями, сверкая, заливались жаворонки; ласточки со щебетомъ носились по водамъ и сырымъ берегамъ. Съ дѣтства знакомыя, ласкающія, родныя картины всюду встрѣчали и провожали шедшихъ, точно хотѣли остановить ихъ своею благодатью, красотой и лаской, о которыхъ пѣли и говорили птицы полей, лѣсовъ и водъ.
Сердца шедшихъ не разъ съ болью прислушивались и отзывались на эти пѣсни, но Павелъ наружно оставался глухъ. Даже любимцу онъ отвѣчалъ коротко и говорилъ мало. Молча, хмуро и упрямо онъ шелъ впередъ и впередъ, пока локомотивъ, сверкая и блестя мѣдью, шипя и свистя, дыша дымомъ и паромъ, не встрѣтилъ его съ Семеномъ на Саратовской чугункѣ крикомъ и оханьемъ, точно понималъ предстоящій трудъ. Только теперь съ замѣтнымъ недоумѣніемъ, возбужденіемъ и интересомъ смотрѣлъ Павелъ и говорилъ любимцу объ этомъ новомъ для него зрѣлищѣ.
Въ самомъ дѣлѣ Сызранская дорога тогда только-что строилась и ѣзду по чугункѣ домосѣдъ-дядя зналъ только по слухамъ. Теперь, это было первымъ чудомъ новаго міра, поразившимъ его, по уходѣ изъ дома.
Съ давно неощущаемымъ оживленіемъ смотрѣлъ онъ на маневрирующіе локомотивы, работавшіе колѣнями стальныхъ ногъ, послушныхъ желанію человѣка. Когда онъ видѣлъ, какъ то или другое изъ этихъ чудовищъ переходило съ рельсовъ на рельсы, шло впередъ, останавливалось или отступало назадъ, наливалось водой или набирало и тащило тендеры полные дровъ и тихо возвращалось и занимало свое мѣсто, не тревожа поѣзда, ему казалось, будто что-то живое и разумное дѣйствовало и сознательно работало въ этомъ желѣзномъ огнедышащемъ богатырѣ.
Когда, наконецъ, послѣ незнакомой желѣзнодорожной суетни и толкотни, наши путники усѣлись въ вагонъ и поѣздъ тронулся, съ каждою секундой ускоряя ходъ и все чаще отбивая темпъ по рельсамъ, они невольно перекрестились и припали въ открытому окну, уже весело и бодро смотря на широкую панораму, огромнымъ круговоротомъ проносившуюся мимо.
Быстро уносившійся поѣздъ точно порвалъ въ нихъ послѣднія нити горькой мысли о покинутомъ домѣ. Масса новыхъ впечатлѣній возбуждала и поглощала вниманіе,-- родъ какой-то новой силы и бодрости просыпался въ угнетенной душѣ при видѣ, общей дѣятельности. Все властнѣе захватываемые водоворотомъ новаго міра, въ который окунулись, ни дядя, ни племянникъ не сознавали, да и не могли бы сознать, что съ ними. Они ощущали невольно родъ какой-то неловкости и недовѣрія къ себѣ, свойственныя всякому новичку. Даже между собою дѣлились они только рѣдкими и отрывистыми замѣчаніями, какъ бы опасаясь ихъ неумѣстности, наивно и недоумѣло переглядывались между собой и внимательными, любопытными глазами озирались кругомъ, словно ища толковаго объясненія окружавшаго, словно опасаясь попасть въ-просакъ и нарушить обычныя условія незнакомаго міра, въ который попали.
А міръ кругомъ былъ дѣйствительно не тотъ, изъ котораго ушли дядя съ племянникомъ. Люди, вещи, разговоры мало или почти не напоминали о тѣсномъ, замкнутомъ деревенскомъ углѣ. Тутъ некому было провести нарадлели между тѣмъ и другимъ, некому указать, что скорлупа и что ядро.
А въ сущности какъ бѣдны, ничтожны и узки были отношенія лицъ и темы вагонныхъ разговоровъ передъ міровоззрѣніемъ и непрерывнымъ отношеніемъ мужика къ кругообороту матери-природы, къ потребностямъ и жизни кормилицы-земли и къ той части дикаго животнаго царства, что отнята у него и обращена въ друга человѣка.