Совершенно напротивъ, старикъ немедленно принялъ самый добродушный и теплый житейскій тонъ и съ видимою любовью заговорилъ о тихихъ сокровенныхъ мѣстахъ нашихъ отдаленныхъ окраинъ, куда уходитъ русскій людъ, простой и чистый сердцемъ, ради тишины и мира, отъ тѣсноты матеріальной и нравственной.
Вскорѣ говорившій и слушатель тѣсно сидѣли вмѣстѣ. Доселѣ несообщительный, долгіе годы замкнутый въ себѣ и ни съ кѣмъ, кромѣ неровни племянника, не отводившій души, парень пожиралъ каждое слово почтеннаго сосѣда и безусловно вѣрилъ ему, умѣвшему понять, сочувствовать и тронуть его сердце.
-- Да, братикъ,-- проговорилъ тотъ, когда точно на исповѣди узналъ долгія недоумѣнія и рѣшеніе Павла,-- не иметъ тѣснота, а иметъ лихота! Не отъ одного малоземелья и скудости бросаются старыя насиженныя гнѣзда. До нищеты сидятъ въ нихъ, не безъ слезъ покидаютъ... Плоть поборолась бы, притерпѣлась, да духу тѣсно,-- вѣдь смердитъ міръ-то сельскій, черви въ немъ! А вѣдь чѣмъ народъ крѣпокъ? Имъ, единеніемъ,-- общей радостью и общимъ горемъ. На людяхъ и смерть красна, говорится. Вѣдь имъ мы -- ни много, ни мало -- тысячу лѣтъ жили, всѣ наши бѣды перенесли, ты то подумай!
Старикъ видимо сочувствовалъ Павлу, можетъ-быть потому, что самъ давно ушелъ отъ міра малаго въ міръ большой, ведомый, впрочемъ, совсѣмъ иными побужденіями,-- отъ жизни дѣятельной къ жизни созерцательной, отъ Марѳы къ Маріи. Онъ оказался старообрядцемъ-начётчикомъ, ради истинъ древле-христіанскаго благочестія искрестившимъ Русь повсюду, гдѣ привилось, жило и укрывалось оно, начиная съ Соловецкой обители до поселеній некрасовцевъ на Дунаѣ. Не мудрено, что многое могъ поразсказать онъ и о тѣхъ мѣстахъ, о которыхъ гадалъ Павелъ.
Онъ говорилъ ему объ Иргизѣ, объ Узеняхъ, объ Яикѣ -- золотомъ днѣ и о другихъ болѣе отдаленныхъ тихихъ мѣстахъ, куда шелъ народъ русскій по стопамъ древлеправославія, бѣгущаго отъ антихриста и его печати. Съ истиннымъ краснорѣчіемъ рисовалъ онъ миръ, тишину, незлобіе и ангелоподобную простоту братской жизни въ тѣхъ мѣстахъ. Тамъ, по его словамъ, произволеніемъ Бога, сама земля растворила свои нѣдра, чтобы дать человѣку успокоеніе, благоденствіе и миръ. Обрисовавъ темные лѣса, высокія горы и многоводныя рѣки и озера, полные всякой твари на потребу людскую, онъ говорилъ о цвѣтущихъ степяхъ и лугахъ, питающихъ тучный скотъ, и о нивахъ, утонувшихъ въ золотѣ тяжелой колосистой ржи.
Эти рѣчи казались музыкой, картины захватывали духъ Павла,-- ему хотѣлось летѣть въ прекрасную, благодатную даль, безъ думъ, безъ сожалѣній о томъ, что оставалось назади. По одному мановенію старика въ то время онъ, казалось, пошелъ бы всюду. Только станція, гдѣ вышелъ собесѣдникъ, прервала иллюзію. Остановка была короткая; онъ оборвалъ разсказъ, прозаически заторопился, собралъ свои пожитки и исчезъ въ толпѣ, забывъ о недавнемъ сосѣдѣ и едва ли подозрѣвая неутолимую жажду новой жизни, которую возбудилъ въ немъ.
Вѣроятно, долго продумалъ бы Павелъ о слышанномъ, еслибы не здравый смыслъ русскаго человѣка, который неотступно напоминалъ ему, что райскія мѣста далеко, а подъ носомъ у него Саратовъ, о которомъ тоже необходимо было кое-что узнать, такъ какъ приходилось дѣятельность свою начать съ него, приближавшагося съ каждымъ оборотомъ колеса.
Утѣшительнаго, впрочемъ, для дяди съ племянникомъ изъ возобновленнаго разговора о немъ съ сѣрымъ чекменемъ выходило немного. Работу, по словамъ послѣдняго, на Волгѣ, во время навигаціи, найти было не трудно, но кромѣ того, что она была временна, требовалась еще и свычка съ ней.
Впрочемъ то, что свычку ко всевозможной работѣ русскій человѣкъ пріобрѣтаетъ быстро, Павлу и Семену вскорѣ предстояло подтвердить на дѣлѣ.
Первое время по пріѣздѣ въ Саратовъ, онъ встрѣтилъ нашихъ сѣрыхъ гостей довольно дружелюбно, несмотря на то, что рабочаго народа скопилось уже въ немъ довольно и вновь прибывало съ каждымъ новымъ пароходомъ и поѣздомъ чугунки. Дѣло въ томъ, что они прибыли во-время -- въ самый развалъ открывавшагося судоходства, когда еще спѣшили погрузкою хлѣбныхъ каравановъ и работой на пароходахъ и баржахъ, подходящихъ съ низу.